ПО ТРОПАМ ПОДМОСКОВЬЯ

 

Рассказ

 

                                                       Памяти Александра Мазурова

 

Василий Васильевич Чугуев обладал качеством, которое не имеет точного определения в психологии, и исследовать его не возьмётся ни один серьёзный учёный, потому что оно неуловимо, как свет и как свет, завораживающе – Василий был жизнелюбивым и умным оптимистом. Это не часто встречается. Оптимисты, как правило, несколько глуповаты. Но Василий был оптимистом умным. Люди тянулись к нему, как металлические опилки тянутся к магниту, и он всегда был в центре внимания помимо своей воли и своих желаний, одолеваемый по существу только одним настоящим желанием – он любил жизнь! Любил всё анализировать, причём, как правило, всегда приходил к оптимистическим выводам. Экономический кризис, политические баталии, прогнозы и перспективы его не огорчали:

– Всё будет хорошо! Живы будем – не умрём!

В этой связи Сергей всегда удивлялся, что Василий нашёл в нём. Более тридцати лет они дружили, и ни разу не ссорились. Это было удивительно, потому что характер у него далеко не идеальный. Он не был так разносторонне образован, как Василий, не знал  наизусть столько стихов, сколько знал друг, и всё, чем мог похвастаться – набором дежурных фраз, в своё время услышанных из уст других людей. На Сергея не заглядывались женщины на улице. Он плохо играл в волейбол, а его научные достижения были настолько скромны, что о них как-то неудобно даже упоминать.

Видимо, существует в мире что-то такое, что сводит вместе совершенно разных людей.

Они познакомились тридцать семь лет назад. Шутка ли сказать: тридцать семь лет! Половина жизни!

Тем летом скорый поезд «Тихий Дон» вёз их в Подмосковье на турбазу «Боровое». Погода стояла жаркая и безветренная. Мимо проносились поля с ещё не скошенными хлебами, зелёное разнотравье лугов, заросли лесополос. Уже остались позади донские степи и терриконы, Новочеркасск, Шахты, Миллерово… Голубое бездонное небо раскинулось за окнами, а длинные тёмные тени всё бежали и бежали по земле, пока не наступили сумерки. Лесополоса вдоль дороги потемнела. По насыпи замелькали пятна света от окон вагона.

Сергей вышел в тамбур. Настроение было хорошее. Покурив, остановился в проходе и стал смотреть на чёрный зеркальный квадрат.

– Хорошо идём, километров восемьдесят, наверное, набрал…

Светловолосый голубоглазый мужчина в синем спортивном костюме и белых кроссовках стоял рядом.

– И лето отменное, – продолжал он мужчина, – хлеба уродились хорошие. Убрать бы без потерь…

Сергей не очень разбирался в сельском хозяйстве. Ему бы погода постояла такая с месячишко…

– Вы едете отдыхать? – прочитал его мысли незнакомец.

– Да, в Подмосковье. Вот только не знаю, где мне искать турбазу «Боровое».

– Вот так номер! И я еду на турбазу «Боровое»! Разрешите представиться: Чугуев Василий Васильевич. Можно просто Василий…

Сергей назвал себя. Ему был симпатичен этот спортивного вида парень с простым открытым лицом и доброй улыбкой.

– После тяжких трудов еду с женой на турбазу, – сказал Сергей. – Мы признаём только активный отдых и очень надеемся, что погода не подведёт.

– По странному стечению обстоятельств и я месяц назад защитил кандидатскую и тоже еду на турбазу, так как предпочитаю активный отдых любому другому. Жена приедет через пару дней.

Они разговорились. Оказалось, Василий – майор, преподаёт в военном училище… Узнав, что Сергей врач, стал его называть не иначе, как «доктор».

 

Когда на следующий день подъезжали к Москве, вдруг пошёл дождь. Он то усиливался, то ослабевал, и тогда на небе появлялась радуга, проглядывало солнце и снова становилось радостно на душе.

До турбазы добирались вместе на такси. Дождь, не переставая, шёл всю дорогу. Когда, наконец, оказались на турбазе у живописного голубого озера, день клонился к вечеру. В приёмном отделении женщина средних лет, нервно перебирая бумаги, заявила:

– Ждите! Я разорваться не могу. Видите, что делается?

В комнате сидели ещё три пары приехавших на отдых туристов. Дежурная суетилась, звонила то и дело начальнику, громко причитала:

– Когда же это кончится? У меня нет четырёх рук! Сколько понаехало сразу! 

После трёх часов ожидания Сергея с женой, наконец, поселили в комнате с ободранными обоями и продавленными кроватями. Зашёл Василий, огляделся и пробурчал:

– Да, не люкс… Одна надежда – все дни будем шагать по просторам.

Вышли на веранду покурить. В пруду уныло мокли лебеди. Лужи, грязь. Прохладно, сыро, неуютно. Настроение соответствующее. Впрочем, никто не роптал. Усталость вконец одолела, сделала их сговорчивыми. А что оставалось делать? Лишь надеяться, что утром распогодится.

Распаковав чемоданы и сумки, организовали ужин.

– Дожди в это время ненадолго. Вот увидите: завтра будет солнышко, – утешал Василий новых друзей.

И правда, утром снова сияло солнце, птицы радостно щебетали, радуясь перемене погоды.

Приехала жена Василия – Елена. Все перезнакомились, стали называть друг друга по имени, тем более что были примерно одного возраста.

Елена – инженер по образованию, высокая стройная женщина с большими карими глазами и доброй улыбкой, которая не сходила с её лица. Ей всё здесь нравилось: заросли кустарника, голубая гладь озера и белые лебеди, которым уже с утра она понесла какие-то лакомства.

Лебедя звали Борькой. Он по-хозяйски подплывал к берегу и наблюдал за людьми. А уж если кто-то приходился не по нраву, смело плыл к недругу, вытянув шею и грозно шипя, и тогда приходилось быстро ретироваться.

К месту, предназначенному для купания, Борька не подплывал. Он хорошо знал границы своих владений.

Вместе с Еленой приехала на турбазу и чета Леуховых. Георгий Валентинович – высокий, с впалой грудью и длинными руками инженер-строитель. Он работал в проектном институте. Его небольшая голова, лицо с голубыми близорукими глазами, массивные очки в роговой оправе, оседлавшие острый нос, щеголеватые усики, улыбка с ямочкой на чисто выбритых щеках, наконец, громкая безапелляционная речь выдавали честолюбца и лидера. Он спорил по всякому поводу, слушать оппонента не умел, разгорячённый сухим вином, пространно философствовал, и только Василий, знавший Георгия много лет, мог его успокоить.

Его жена Нина, миловидная, невысокого роста блондинка, привыкшая за долгие годы совместной жизни к сложному характеру мужа, то и дело выговаривала ему:

– Жора, помолчи, Бога ради! Дай сказать другим.

После завтрака все собрались возле корпуса.

– Хорошо бы оказаться в одной группе, – мечтательно проговорила Елена.

– А что за проблема? Пойдём попросим инструктора.

Они пошли к административному корпусу, расположенному на другой стороне озера. В это время к приёмному отделению подкатила чёрная «Волга» и из неё вышел невысокий черноволосый человек с выраженными залысинами и пышными кавказскими усами.

– Чёрный полковник приехал, – сказал Георгий. – Высокий, видно, чин, если его на «Волге» привезли. Но это, скорее всего, матрасники. Будут греться на солнышке. Зачем такому в походы ходить?

Из машины вышла эффектная брюнетка и две чудные девчушки. Дама была одета несколько необычно: в нарядном брючном костюме, туфельках на высоких каблуках. Она посмотрела на собравшихся сквозь большие солнцезащитные очки, приветливо улыбнулась и последовала за мужем. Солдат-водитель помог занести в корпус два огромных чемодана.

В кабинете инструктора туристы без труда договорились, что будут вместе. Когда же на следующий день собрали группу, все с удивлением увидели и «чёрного полковника» с восточной красавицей-женой, и старых приятелей Чугуевых – чету минчан Виктора и Клаву Меньшовых.

 

По обычаю турбазы каждый коротко рассказал о себе. Так все познакомились с Арифом Музофаровичем Садыковым, журналистом-международником, дипломатом, много лет проработавшим в арабских странах. Несмотря на высокое положение, он был человеком свойским и доброжелательным и скоро стал душой компании. Образованный, много повидавший, он мог беспрерывно рассказывать анекдоты и весело смеялся шуткам. Это его качество впоследствии очень помогло в походе. Все полюбили кавказца, шутливо укоряли Георгия за то, что он такого замечательного человека назвал «чёрным полковником».

– Виноват, – соглашался Георгий, – ошибочка вышла.

Нору, жену Арифа, отличал восточный шарм. У неё, «жене при муже», как она себя определила, на руках были две дочери, и потому группу они будут поджидать на базе.

Виктор, как и Василий, был из военных. Его жена Клава, розовощёкая, голубоглазая, с копной соломенных волос и мягким украинским говорком, была ко всем по-матерински заботлива. В меру полноватую, но и подвижную, её так и называли «хозяюшкой». Инженер по образованию, она не раз ходила в походы и теперь громко обговаривала с инструктором, какой набор продуктов, какую амуницию следует взять.

В группе было человек двадцать. Среди молодёжи выделялся коренастый, атлетического сложения смуглый парень. Он носил очки с сильными линзами, отчего его и без того грустные глаза казались больше и грустнее. На ногах и руках, груди и спине, даже на шее его росли волосы. Голос был низким, с лёгкой хрипотцой. Говорил тихо, да и сам выглядел каким-то настороженным, будто шпажист, который отовсюду ожидает выпада. Звали парня Михаилом. Он был физиком из Новосибирска и отличался ещё и тем, что по любому поводу мог затеять диспут. Логика его была безупречной, речь аргументированной, и он часто выходил из спора победителем.

Через пару дней группа была готова к походу.

Когда же заполнили рюкзаки, то увидели, что они неподъёмные, и решили, что предметы общего пользования будут нести мужчины. Рядом с огромными рюкзаками туристы казались маленькими и тщедушными, отчего невольно возникало сомнение, смогут ли до конца преодолеть все тяготы похода, не спасуют ли перед трудностями эти «дети асфальтовых джунглей».

Наконец, двинулись в путь.

«Ну вот, – подумал Сергей, – о чём мечтал. Рюкзак для полноты счастья мог бы быть полегче, да и тропинка не такая ухабистая. Но притерпится… Главное – воздух, беззаботность, переключение, уход от тревожных мыслей…».

На работе он погружался в текучку дел, в возню с больными, которую, в общем-то, любил. От забот отвлекали детективы, но и их переносил всё хуже.

Сергей поймал себя на том, что стал привыкать к окружающим красотам, что навязчивые мысли снова одолевают. «Да что же это такое, в конце концов, – рассердился он. – Зачем я здесь? Не для того ли, чтобы, наконец, забыть про анонимки, комиссии, жалобы?..». Он постарался сосредоточиться на игре солнечных пятен, проступающих сквозь листву деревьев. Путники входили в рощу.

Если бы Василий мог проникнуть в мысли Сергея, то удивился бы их поразительной схожести с тем, о чём он сейчас думал. «Опять сокращения. Пронесёт ли на этот раз? Или…». Дальше «или» он думать себе запрещал, потому что перспективы преподавателя его профиля на гражданке были весьма сомнительны. К тому же он любил армию. Мысли такого рода не оставляли его. Вот они снова с ним. «Нет, это чёрт знает что! – рассердился он на себя. – Рюкзак бы надо поправить».

 Шедший за ним Михаил думал о статье, недавно прочитанной в специальном журнале. Нельзя сказать, что он вовсе не замечал природы. «Но что она по сравнению с прочитанным! Ведь если это правда, а сомневаться особых оснований не было, то под земные катаклизмы подводилась довольно стройная теоретическая база. Значит, рассказанное в Библии имело вполне реальное основание. И мир, этот прекрасный мир, ухнет когда-нибудь в тартарары, чтобы снова возродиться. Но неужели ничего нельзя поделать? Впрочем, с таким же успехом можно пытаться гасить звёзды».

Он даже на время забыл о гнетущей тяжести рюкзака. Глядя вокруг, думал: «Что ж, надо признать, действительно, хорошо… но как всё эфемерно перед неизбежностью грядущих катастроф… Но, Боже, вокруг так тихо, и ничто не предвещает страшного! Солнышко по-прежнему ласково греет. Приятный ветерок овевает. Хорошо шагать в тени деревьев! Вот только рюкзак… Да Бог с ним, с рюкзаком, когда вокруг такая красота…».

Шли неспешным шагом. Впереди – инструктор, Виктор – замыкающий. Через час сделали короткий привал, ещё раз подогнали снаряжение.

Группа проходила поля с островками нежных белокорых берёзок, мелководные речушки и заросли кустарника в лесополосах. Светло-голубое небо с кучевыми облаками и яркое солнце, висящее то слева, то справа, сопровождали их.

 

Наконец, после трёх часов пути, сделали привал на обед. Виктор и Василий развели костёр. Михаил и Сергей принесли воду из речушки, подвесили над костром большой алюминиевый чайник. Кто-то лёг на траву и поднял ноги, кто-то сушил кеды. Потом сидели вокруг костра, травили анекдоты, байки, случаи из жизни, ели сваренную на костре кашу с тушёнкой, пили чай и восхищались окружающей красотой.

Молодежь играла в волейбол. Георгий взял гитару и стал перебирать струны. Потом Василий тихо напел:

 

Когда мне невмочь пересилить беду,

когда подступает отчаянье,

я в синий троллейбус сажусь на ходу,

в последний,

случайный…

 

Голос у него был приятный. Василий смешно вытягивал шею, стараясь не сбиться с тона. Все, кто сидел вокруг костра, притихли, а потом стали тихо подпевать…

– Боже, как же здорово! Как мало нужно человеку для счастья!

Сергей подложил поленьев в костёр.

– Совсем не мало, – сказал Василий. – Нужно собраться вместе, пройти километров двадцать с грузом, потом разжечь костёр, приготовить обед… Да и компания нужна приличная. Это совсем не мало!

– Тебе часто приходиться ходить с грузом на дальние расстояния?

– Да нет. Я же не столько военный, сколько учитель. Преподаю в училище. Конечно, бывают учения. Не часто.

– А я не помню, когда давал себе такую нагрузку, – сказал Сергей. – Иногда казалось, что не дойду. Только то, что девчата шли, заставляло не сдаваться…

– Ничего, всё будет хорошо, доктор! Появится второе дыхание, да и груза каждый раз будет меньше и меньше. Вон сколько съели! – подбадривал Василий.

– Лучше спать будешь, – резюмировала Галина, жена Сергея.

 

После обеда и небольшого отдыха вставать было лень. Но преодолели и эту минутную слабость и снова, выстроившись цепочкой, двинулись дальше. Впрочем, скоро стройный ряд туристов распался. Они стали группироваться. О чём-то переговаривались женщины.

Михаил пристроился к группе, в которой Ариф рассказывал о нравах Востока, о традициях ислама. «Довольно интересно, – подумал он. – Совсем другой мир, другие ценности, другая вера…».

Между тем мысли весёлой компании явно были далеки от терзаний молодого учёного. Мужчины перешли к проблеме многожёнства и выспрашивали у Арифа разные пикантные подробности. Это Михаила не интересовало, и он приблизился к женской группе. Но тут обсуждались какие-то кулинарные проблемы, что было ему уж совсем чуждо.

Одиноко шла рослая черноволосая девушка. Взгляд её был несколько отрешённым. Заговорить с нею Михаил не рискнул.

Софья Чернявская действительно решала важную для себя задачу. Она дала слово, что к концу похода придёт к чёткому «да» или «нет», ехать в Израиль или не ехать. «Это всё мои фантазии... Я мечтала о жизни, где места нет ссорам, ненависти, разочарованию, которое всегда приводит к одиночеству… Впрочем, есть ли в мире такое место?!».

Для неё всё было совсем не просто. Она и не помнила бы о своём еврейском происхождении, если бы об этом периодически не напоминали. Еврейского в ней было мало, разве что большие, подёрнутые дымкой печали глаза, чёрные волосы… Но ведь мыслила она по-русски, была воспитана на русской культуре, жила интересами России. Она не представляла себя вне привычного круга общения, без школьных и университетских друзей. «И всё бросить? Эти разговоры об избранности, эта густая аура религиозности… Но и здесь полная бесперспективность и жизнь на уровне нищеты… Кому я там нужна?! Кому в Израиле нужны специалисты по русской лингвистике?!».

Мысли Софии метались, на каждый аргумент «за» она находила с десяток «против». Ей уже двадцать семь. Пора определяться с семьёй. Глеб? Но в Израиль он не поедет. Значит, разрыв? Она была привязана к нему, ценила его ум, эрудицию, и при этом жалела: в последнее время он пристрастился к вину, стал резким, невыдержанным… А мама уже была в Израиле вместе с сестрой… «Вот и решай! Забыться бы хоть на время. Вокруг такая красота!..».

 

Вечерело. Краски стали неяркими, но Сергею они показались ещё более выразительными. Хотя… рюкзак по-прежнему действовал на нервы. «Ничего! До привала каких-то двадцать минут. В сущности, ерунда!».

Поля сменились рощами, равнины – крутыми холмами и обрывами. Приходилось вброд переходить речушки, взбираться по крутому берегу, идти по подвесному мосту.

Солнце скрылось за горизонтом, когда туристы пришли к месту ночёвки с поэтическим названием «Приют молодых». Разожгли костёр, организовали ужин. И снова шутки, анекдоты. Кто-то спустился к речке, протекающей поблизости, чтобы простирнуть майку. У костра остались ветераны. По их виду трудно было сказать, что они прошли не один десяток километров.

– Что, доктор, устал? – спросил Сергея Василий. – А ведь это только начало!

– Устал с непривычки. Ноги гудят…

– Ничего, через пару дней почувствуешь второе дыхание и поймёшь, что такое счастье!

Вокруг костра сидели и лежали молодые люди и о чём-то спорили. Темнота сгущалась. Разговор угасал, как и костёр. В тишине неугомонные сверчки пели свои серенады.

Георгий подвесил на палку кеды, чтобы подсохли  к утру. Потом взял гитару и стал перебирать струны.

Ночь была удивительно тихой. Берёзки стояли не шелохнувшись. Чёрное небо было усыпано множеством мерцающих огоньков, и круглая белая луна медленно плыла в этом море звёзд.

– Пора баиньки, – сказал инструктор. – Завтра хорошо бы выйти пораньше, чтобы до жары преодолеть бо́льшую часть пути.

– Предстоит большой переход?

– Тридцать километров.

Расходились, и усталость, несмотря на то, что в палатке было душно и непривычно спать на соломенном матрасе, была лучшим снотворным.

 

Утром все услышали вопли Георгия. Кеды, которые он оставил сушить над затухающим костром, наполовину сгорели. Он ходил, просунув пальцы в образовавшиеся дыры, и оправдывался перед Ниной:

– Кто мог подумать? Костёр же давно погас…

– И что теперь делать? Как ты пойдёшь дальше?

– У Васи есть тапочки. До ближайшего населённого пункта дотопаю.

–  У него нога на размер меньше.

– Ничего, что-нибудь придумаем.

После завтрака группа двинулась в путь. Туристы распределились по интересам. Сергей с Галиной, Софья и Михаил шли рядом.

– Самое страшное, что жизнь проходит, – задумчиво проговорил Сергей, – а ради чего живу?..

– Последователей можно просто не разглядеть…

– И у меня такое чувство бывает, – сказала Софья. – Всё время подгоняю себя: надо успеть… Как будто со мной что-то должно случиться.

– Нарожаешь детей – цель появится, – улыбнулась Галина.

– Я не возражаю, – весело ответила Софья.

– Так в чём проблема? Вон сколько жеребцов вокруг тебя!

Софья взглянула на Михаила и, представив его эдаким гарцующим кругами скакуном, рассмеялась:

– Скажете тоже…

– А я думаю, – продолжал свою мысль Сергей, – что человек должен иметь цель. Без неё ему не жить. Когда есть цель, он стремится достичь её. Живёт! Исчезнет цель, и жить незачем.

– У тебя целая теория!

– Это так, – кивнул Михаил. – Важно только определить для себя эту цель.

Софья посмотрела на Сергея, который поддерживал Галину, переводя её через речку. Его примеру последовал Михаил. Он подал руку Софье.

– Важно наметить достижимую цель. Иначе не миновать психиатра, – сказала Галина.

Некоторое время шли молча. Вышли на луг, сплошь покрытый разнотравьем. Михаил на ходу сорвал несколько полевых цветков и преподнёс по букетику Галине и Софье.

– Знаешь, – сказал он девушке, подавая букетик, – я – вполне достижимая цель.

– Ты всё перепутал, – рассмеялась девушка. – Это я должна быть для тебя целью! Только не знаю, не высока ли планка?!

 

На обед остановились у озерца. Дежурные возились с костром, варили обед, а Василий с Сергеем собрали снасти, накопали червей и забросили удочки. Сергей напрасно гипнотизировал поплавок. Он замер и не шелохнулся. А Василий не успевал вытягивать окуньков. Рыбёшка извивалась на крючке, прыгала по траве, пока Василий не бросал её в ведро с водой.

– Сегодня мне не везёт, – сказал Сергей.

– Важен не улов, а процесс, – утешал Василий.

Потом варили уху. Когда ушица была готова, Василий вытащил из костра головёшку и погасил её в ухе: это чтобы с дымком…

После отдыха туристы шли веселее. Дневная жара спала. Шутки, смех, кто-то с кем-то спорил, что-то доказывал…

Предстояло перейти небольшую речку. Огромные валуны, отточенные водой, громоздились под мостиком. На  уровне пояса над досками протянулся трос. Инструктор страховал каждого туриста. Но вдруг одна девушка поскользнулась. Инструктор не смог её удержать. Она упала с трёхметровой высоты прямо на спину. Никто не успел осознать, что произошло. Инструктор и Сергей спустились с обрыва и подбежали к девушке. К счастью, всё закончилось благополучно. Удар пришёлся на рюкзак. Девушка слегка ушиблась и подвернула ногу. Сергей наложил на ногу тугую крестообразную повязку. С помощью инструктора выбрались на берег. Обхватив Сергея рукой вокруг шеи, девушка прыгала на здоровой ноге и охала.

Было решено отправить её в приют и вызвать по рации помощь для эвакуации пострадавшей на базу. Благо до приюта было не так далеко. Сопровождать девушку поручили Виктору. Опираясь на него, она передвигалась с трудом, едва ступая на травмированную ногу.

– Потерпи. Всё будет нормально. Ещё немного…

– Мне не так больно, как обидно. Я так мечтала об этом турпоходе.

– А зовут-то тебя как?

– Женя.

– А я Виктор. И откуда ты, такая красивая?

– Из Москвы. Учусь в авиационном на пятом курсе.

Русые волосы, голубые глаза, большие ресницы, румянец и стройная фигура делали девушку очень привлекательной. Близость и запах её волос волновали Виктора. Когда они остановились и Виктор опустил девушку, та, потеряв равновесие, чуть не упала. Он подхватил её и, прижав к себе, поцеловал. Женя ответила на поцелуй. Ей был приятен этот сильный и мужественный человек.

– Это мой гонорар, – сказал парень.

– Я всё равно чувствую себя обязанной тебе.

– Сочтёмся. Вот я тебя ещё раз поцелую, и мы будем в расчёте.

Потом они ещё долго шли к приюту и говорили, говорили…

– Ты горячий, как…

– Зверь, – закончил фразу Виктор. – Но если я убью в себе зверя – исчезну как личность!

– Ты женат. Это нечестно.

– В честной борьбе побеждает жулик…

Через два часа они, наконец, добрались до приюта.

– Спасибо тебе, – сказала Женя, – за помощь, за тепло… Хорошо бы встретиться с тобой ещё…

– Мечтать можно даже о том, о чём нельзя думать, –  пошутил Виктор, поцеловал девушку и торопливо вышел из палатки.

Налегке, бегом он быстро догнал группу, которая поджидала его в небольшой деревне.

Вечером у костра осталось только несколько человек. Видимо, последний переход был особенно утомительным. Большинство разбрелись по палаткам. Лишь самые выносливые расположились на траве у костра. Молча смотрели на тлеющие, мерцающие угольки.

 

Проснулся Михаил необычно рано. Светало. Вылез из палатки и, стараясь не шуметь, направился к речушке. По дороге чуть не споткнулся о спальный мешок. Кто-то устроился на ночлег снаружи. Мешок был наполовину расстёгнут, и Михаил увидел спящую черноволосую девушку, которая, раскинувшись, лежала перед ним во всей своей притягательной прелести. Отойдя, пошёл свободней и скоро вышел к реке. С невысокого берега открывался чудесный вид: заливные луга, переходящие в хлебные поля, окаймлённые лесом. Воздух был наполнен ароматами трав и утренней свежестью. Неожиданный звук вывел его из блаженного дурмана. Взглянув по направлению шума, с изумлением увидел сидящих на поваленном дереве Сергея и Василия.

– Это с чего в такую рань? – начал Михаил и примостился рядом.

– Красиво… – Василий обвёл рукой окрестности. – Имитация рая в русском варианте. Хоть бы снилось потом иногда. А на гурию по дороге не наступил?

Михаил засмеялся.

– Софья девушка красивая, ничего не скажешь.

– Голова не кружится?

– Кружится. Но мне позволительно. Я, в отличие от вас, холостяк. А вот вас мне искренне жаль…

– Ничего, сейчас начистим картошки, и всё пройдёт.

После завтрака двинулись в путь. И снова степные дороги, разнотравье полей, рощицы.

Проходя деревеньки, Василий с Сергеем, как правило, покупали парное молоко.

– Люблю молочко в оригинальной упаковке, – смеялся Василий.

Вечером после ужина Михаил предложил Софье прогуляться.

– Я обнаружил полное совпадение взглядов по ряду позиций, и этот факт меня не только удивил, но и обрадовал. Расскажи, пожалуйста, немного о себе.

– Что о себе рассказывать? Живу, работаю в издательстве. А ты?

– Я живу в Новосибирске, работаю в институте физики… Ничего интересного.

Они шли по дороге к небольшому озерцу, которое виднелось издали. Чёрная гладь воды рассекалась искрящейся лунной дорожкой. Она точно приглашала пройтись по ней.

– Извини, если вопрос покажется бестактным. Почему ты до сих пор здесь?

– А где я должен быть?

– Почему не уезжаешь?

– Хочу закончить одно исследование. К тому же здесь могилы моих родителей.

– У меня ситуация несколько иная. Мама давно уже в Израиле со старшей сестрой. Но я не могу себя представить вне России. Многое связывает: друзья, работа. Да и что меня там ждёт? Я филолог. Кому нужна там русская филология?! А здесь пока серая жизнь…

– Если сложить тёмное прошлое со светлым будущим, получится серое настоящее…

Михаил пытался шутить, успокоить девушку.

Постояв у воды, они медленно пошли в сторону приюта. Михаил взял девушку за руку, и она не отняла её. Некоторое время молчали.

– У тебя семья? – спросила Софья.

– Был женат. Однажды, примерно через полгода, услышал, как жена говорила подруге: «Евреев я не люблю, но мой Михаил на еврея даже не похож!». На другой день я ушёл из дому. Слава Богу, что у нас не было детей. У меня надолго желание пропало даже думать об этом. А вот сегодня утром случайно видел, как ты спала в своём спальнике, и подумал, что был бы счастлив, если бы такая девушка была моей женой…

Софья грустно улыбнулась.

– Спасибо. Мне это очень приятно, но мы так мало знакомы…

– Я понимаю, – грустно сказал Михаил. – Я не хотел тебя обидеть.

Прощаясь, Софья на мгновенье прижалась к Михаилу и легонько оттолкнула от себя.

– Иди спать. Завтра тяжёлый переход…

 

Утром небо заволокло тучами. Заморосил косой дождик. Туристы надели штормовки. Шли молча. Но вскоре посветлело и капельки дождя в лучах утреннего солнца блестели бриллиантами на листьях деревьев, на траве, на придорожных камнях. Сергей и Василий шли замыкающими. Их жёны шагали впереди и о чём-то оживлённо беседовали.

София шла рядом с Арифом и Михаилом. К ним пристроился рослый парень. Вскоре Ариф с Михаилом отстали, увлёкшись беседой о положении на Ближнем Востоке и будущем Израиля. Парень же явно решил приударить за Софьей, что почему-то раздражало Сергея.

Вскоре они вышли на некошеный луг, потом снова зачастили перелески. Инструктор дал команду остановиться. Когда подтянулись отставшие, спросил:

– Что за настроение у вас сегодня? Плетётесь, как… К вечеру будем в Загорске. Запланирована экскурсия…

– Хорошо бы эту часть пути преодолеть на машине, –  сказал кто-то.

– Никаких проблем. Недалеко остановка рейсового автобуса.

Туристы бодрее двинулись за инструктором по склону горы. Вскоре показалось шоссе. Пройдя с полкилометра по обочине, увидели столб с надписью: «По требованию». Подъехал автобус, и группа наполнила салон шутками и смехом. Дорога мчалась навстречу со скоростью шестьдесят километров в час. Из приёмника неслось:

 

                    Если бы парни всей земли…

 

В Загорске на базе переоделись, отмылись от дорожной пыли и после обеда отправились осматривать Троице-Сергиеву лавру.

В конце трёхчасовой экскурсии уставшие, но очень довольные туристы сфотографировались на фоне колокольни Пятницкой церкви и вернулись на базу.

– Здесь русский дух, здесь Русью пахнет, – с удовольствием произнесла Софья.

После ужина все сидели у костра и смотрели на мерцающие угольки. Кто-то ушёл спать, кто-то прилёг под деревом несколько поодаль и просто наслаждался прохладой вечера.

Софья, которую рослый парень давно пытался втянуть в лёгкий фривольный разговор, думала о том, что у женской привлекательности есть свои минусы. Она старалась казаться отрешённой, отвечала коротко, порой невпопад, готовясь к заключительной фразе, что ей, извините, нужно побыть одной, подумать…

Девушке куда приятнее были бы ухаживания Михаила, но он куда-то исчез. Когда нужно, его нет. Софья вспомнила Глеба. К вечеру он был уже под градусом и говорить с ним было неприятно.

Софья задумалась и не слушала собеседника. Он был ей неинтересен. Эдакий петушок, всегда готовый к бою…

На небе появились звёзды. Круглая луна освещала поляну и сидящих у костра. Пели песни сверчки. Где-то рядом, шумно хлопая крыльями, пролетел филин. И снова тишина…

Вдруг эта идиллия прервалась резким, как выстрел, звуком пощёчины. Потом грубой мужской бранью:

– Паскуда! Жидовское отродье…

При свете вспыхнувших сразу нескольких фонариков туристы увидели убегающую к палатке Софью и рослого мордатого парня, стоящего с перекошенным от злобы и досады лицом.

– В чём дело? – сурово спросил Василий.

– Да ни в чём. Ничего же ей не сделал. Обнять пытался… Так за это в морду давать? Сучка…

– Мало дала, – сказала Галина и направилась к палатке, в которой скрылась Софья.

Далее парень повёл себя совсем неправильно. Оглядел собравшихся и злобно зашипел:

– Ну, чего вы так смотрите? Бывает. Осечка вышла. Не ожидал я от этой жидовки такой прыти… – Он посмотрел на мужчин, полагая у них найти понимание.

– Ты зачем девушку обидел, мразь?

– Между прочим, по морде получил я, а не она.

Агрессивный тон куда-то исчез, и говорил он уже не с наглой развязностью в голосе, а с оттенком обиды.

– Эх, врезал бы я тебе в воспитательных целях, – сказал Виктор, – да ситуация не позволяет. К утру чтобы духа твоего не было здесь! Усёк?

Откуда-то из темноты появился инструктор.

– Что за шум, а драки нет? – неудачно пошутил он.

Виктор вышел вперёд.

– Я думаю, вы пойдёте навстречу желанию группы и утром отправите этого мерзавца на базу.

– А что, собственно, произошло?

– Неудачно обнял красотку и получил по физиономии, – ответил верзила.

– Ты ещё её грязно обругал, – добавил Сергей.

– Что я такого сказал? Жидовка? Так она и есть жидовка!

– Хватит! – резко прервал его инструктор. – Утром машина пойдёт на базу. По рации я сообщу о вашем поведении…

Вскоре все разошлись.

– Испортил вечер, поганец, – сказала Клава и пошла в палатку к Софье.

Девушка не плакала, только попросила оставить её одну.

«Сама виновата! Ведь видела, что липнет, что нахал… Упустила момент, и вот скандал. Вечер испорчен, люди расстроены…».

В последний день, когда группа проходила через поле, на котором росли яркие голубые цветы, Михаил сорвал несколько и протянул Софье.

– Это тебе. Всё же это были незабываемые дни…

–  Спасибо, – сказала девушка. – Большое спасибо…

– А может, ни в какой Израиль и ехать не стоит? Приезжай ко мне в Новосибирск. Будешь хозяйкой. Я заведую лабораторией. Ты будешь заниматься своей филологией…

– В таких случаях говорят совершенно другое, – грустно улыбнулась Софья.

– Наверное, ты права. Только опыта у меня нет… И всё же подумай… Мне кажется, я люблю тебя…

        

К вечеру группа вернулась на базу. Потом были несколько дней отдыха. Турниры по волейболу, баскетболу. Играли в шахматы и старательно готовились к заключительному концерту самодеятельности. Здесь отличились Ариф и его красавица жена, как оказалось, прекрасная пианистка.

А когда на сцену клуба вышла их группа и дружно запела задорную песенку, каждый куплет которой заканчивался словами: «Пушка, бабах!», весь зал эхом отзывался: «Бабах!».

 

Всем известно, что студенты

редко платят алименты,

всем известно, как они бедны.

Но они не прочь порою

погулять с чужой женою,

потому что нет своей жены!

                     Береги жену!

                     Береги карман!

                     Берегись и сам!

                     Румба, румба, румба, румба,

                     вывезли попа Колумба,

                      пузо порохом набили

                      и на бочку посадили,

                      подожгли и покатили:

                      Пушка, бабах!..

Зал стонал, свистел, визжал, грохотал, взрывался аплодисментами…

 

На следующий день у открытой двери автобуса стоял Михаил и кого-то искал своими близорукими глазами. Софья подошла к нему сзади. Окликнула. Он радостно обернулся, протянул руки для прощания. Неожиданно девушка поцеловала его в щеку. Михаил, чтобы скрыть смущение, стянул с переносицы очки и принялся их усердно протирать платком. Потом, надев их и будто решившись на что-то, взял девушку за плечи и, глядя ей в глаза, произнёс твёрдо:

– Я многое хотел сказать, но не успел, точнее не смог, не решался… Но ты дай мне шанс. Пожалуйста. Возьми эту книжку. На ней написан мой адрес, телефон… Нам нельзя потеряться…

– И ты мне нравишься… Я тебе позвоню…

Автобус тронулся. Михаил запрыгнул на подножку и, придерживая дверь, крикнул:

– Я люблю тебя!..

                             ТРИ ВАЛЬСА

 

                                    Рассказ

 

№ 1. Быстро, задорно, восторженно

 

Два школьных товарища, Николай и Михаил, пошли на рынок купить цветы и вино по случаю Дня восьмого марта. Они договорились поздравить девочек и отметить этот праздник у Маши Новиковой, родители которой уехали в Новочеркасск.

Как-то так получилось, что их класс разделился на тех, кто поддерживал Витьку Горбова, и тех, кто был к нему в оппозиции.

Витька Горбов, сыночек райкомовской  «шишки», вёл себя совершенно по-хамски. Он мог нагрубить даже Марии Львовне, безобидному преподавателю английского языка, пожилой и чем-то напуганной женщине, делающей вид, что не замечает хамства отпрыска высокопоставленного папаши. Правда, на перемене ему досталось от Евгения Григорьева, который высказал папочкиному сыночку всё, что о нём думает, но большинство класса поддержало Витьку: что она себе позволяет, эта Мария Львовна?! Спрашивает материал, который проходили чуть ли ни месяц назад!

Все понимали, что англичанка просто побаивалась старшего Горбова, известного в районе крутым нравом. И только несколько человек открыто поддержали Григорьева. Среди них были Михаил Сорокин, Николай Журавлёв, Маша Новикова и Нарина Манукян. Вот они-то и решили отметить праздник у Маши Новиковой.

Николай, рослый спортивный парень, с видом знатока ходил по цветочным рядам и искал маленькие голубые букетики. Прямые русые волосы то и дело ниспадали на лоб, мешали смотреть, и резким поворотом головы он забрасывал непослушные пряди на место. Большой лоб, ровный нос, серые глаза и тонкие губы делали его похожим на комсомольца с плаката, что висел в вестибюле школы. Рядом с ним стоял Михаил, явная противоположность Николаю. На голову ниже ростом, в сером костюме и белой сорочке, с сильными очками и курчавыми волосами, он казался значительно младше своего товарища. На самом деле – был старше на целых два месяца!

– Бабуля, – обратился Николай к женщине, у которой в специальной посудине увидел то, что искал, – и почём сегодня эта красота? – Он указал на букетики подснежников. Услышав ответ, возмутился: – Что вы, бабуля?! На вас креста нет!

– Ты посмотри, какой батюшка нашёлся! Сегодня Восьмое марта, праздник! У меня это быстро разметут. Шестьдесят пятый год на дворе, а коммунизма пока ещё нет!

Понимая, что цветочница права, Николай отсчитал деньги, укутал корешки букетиков влажной тряпочкой, и они пошли покупать вино.

– Женька должен купить пирожные и яблоки. Встречаемся в шесть.

Когда они подошли к дому Новиковой, товарищ уже поджидал их с большой сумкой в руках. Они поднялись на третий этаж и позвонили в сто пятую квартиру. Дверь открыла Маша.

– Мальчики! Заходите!

– Привет! Поздравляем тебя с праздником! Нарина ещё не пришла?

Из комнаты выглянула невысокая черноволосая девушка с большими сливами глаз и двумя ямочками на щеках, делающими её улыбку притягательной.

– И тебя, Нарина, поздравляем, – продолжал на одном дыхании Николай.

Миша в смущении стоял, не зная, куда деть сумку с вином. Николай, вручив цветы девочкам, вытащил из сумки две бутылки вина, спросил, словно это было обычным делом:

– Маша, а вино куда?

– Вино?!

– И пирожные, и фрукты, – добавил Женя.

– Вот здорово! – воскликнула Маша. – Несите всё на кухню!

Ребята отнесли сумки на кухню и прошли в комнату. В большом просторном зале стояло пианино, диван, два кресла, телевизор. Звучал вальс Хачатуряна. Михаил и Евгений с любопытством рассматривали квартиру. На стенах висели акварели под стеклом, в книжном шкафу – русская и зарубежная классика, на пианино – стопка нот. «Здесь музыкой занимаются серьёзно», – подумал Михаил.

Евгений открыл дверцу книжного шкафа и, взяв томик Валишевского «Первые Романовы», подумал: «Редкие книги. Но читал ли их кто-нибудь?». Пролистал и заметил пометки, сделанные карандашом, закладки.

– Миха, не знаешь, кто у Новиковой предки?

– Отец – врач, а мать – преподаватель в музыкальной школе. Ты разве не помнишь, она несколько лет назад устраивала в школе концерт силами своих учеников?

– Да, да, что-то припоминаю. Я тебе скажу, библиотека у них – не макулатура…

Девочки помыли яблоки, сервировали столик на колёсиках и вкатили его в комнату. Николай открыл шампанское.

– За вас, девчонки! Впереди у нас ещё немало таких праздников, но этот будем всегда вспоминать, потому что последнее Восьмое марта мы встречаем вместе. В мае экзамены и наши пути-дорожки разойдутся.

Все дружно выпили.

– Ну, ты скажешь, – возразила Маша. – Кто нам мешает и потом встречаться?

– Я реалист. Мишаня будет крупным учёным, физиком, я надеюсь. Очень скоро он защитит диссертацию и возглавит кафедру или лабораторию. Его день и ночь будут охранять, чтобы, не дай Бог, ни один волос не упал с его головы.

Женька станет историком или археологом. Наслаждаясь пылью архивов, он даст точный ответ на кардинальный вопрос науки: когда человек превратится в обезьяну. А может, – преподавателем философии, и будет мучить студентов заумными лекциями, мешая им спать.

Нарина будет преподавать язык племён Мумбо-Умбо, и ни один изнеженный папенькин сыночек не посмеет ей нахамить. Она будет строга и справедлива.

Ты, Машенька, станешь выдающимся эскулапом, и я буду твоим первым пациентом. Готов уже сейчас у тебя лечиться, только вот беда, ничего не болит!

А я буду постигать секреты обработки металлов. А может, подамся в домоуправы, о чём мечтал великий комбинатор. Или пойду в работяги, если с институтом не повезёт. Сможем ли мы собраться? В это верится с трудом.

– В работяги?

Миша был явно не удовлетворён перспективой будущего своего приятеля.

– А что? Хочу быть гегемоном! Может, поступлю в вечерний… и то не сразу. Надоело учиться! Желаю жениться!

– Правильно, Колян! Рабочему легче и в партию вступить.

Маше нравился Николай. Большой, весёлый, самостоятельный, спортивный…

– Может, и правильно, – неуверенно сказал Михаил, – но мне кажется, что ты должен бросить зубоскалить и на финишной прямой выложиться! И кроме того, если не будет институтской брони, могут и в армию замести.

– А я, – сказала Маша, – даже мечтать ни о чём не могу, пока не сдам математику. Так дрожу, ребята, сил нет! Весь год с репетиторами занималась по физике и химии, а математика всегда для меня была terra incognita.

– А ты взгляни на нашего Гошу своими неотразимыми глазками и покажи свои соблазнительные коленки, он не устоит и растает.

– Ты, Женечка, всё перепутал. Гоша на это не клюёт. Сергеева уже пробовала и благополучно получила пару! У меня вся надежда на Мишаню. Я сижу за ним, надеюсь, он не оставит меня в беде.

– Не оставлю, если сам решу. Но ты не огорчайся, большие неприятности не бывают продолжительными, а малые не стоят внимания. Никогда не поверю, что они могут завалить на финише.

– Если и не завалят, радости мало. Мне же и аттестат нужен приличный. На него тоже обращают внимание.

– И правильно! Врач не имеет право быть плохим специалистом.

Николай, стараясь помирить спорщиков, сказал, улыбаясь:

– Если быть, то быть лучшим! Кажется, так говорили классики? А может, и не классики… И за это следует выпить!

– Чего ты расхорохорился? – Михаил знал бесшабашный нрав друга. – И чего ты этой заповеди не придерживался? У самого в аттестате сплошные трояки будут. Гегемон!

– Нет, мальчики, – перебила спорящих Нарина, – давайте выпьем за дружбу. За то, чтобы, кем бы мы ни стали, мы всегда…

– Правильно! Но, к сожалению, как утверждает история, такое встречается не часто. – Женя наполнил бокалы. – Жизнь – это непрерывная цепь открытий. Никто из нас не знает, как сложится его судьба. Но у меня такое ощущение, что у нас всё будет хорошо.

– Женька, ты же будущий историк, а не гадалка, – сказала Маша. – И кроме того, нам ведь только семнадцать! Вся жизнь впереди! И вовсе не обязательно удивлять мир. Важно быть человеком!

– Хорошим человеком, – поправил её Михаил. – Оставаться им даже тогда, когда очень трудно, и не сходить с ума, чтобы не превратиться снова в обезьяну.

– Ну, начинаются заумные разговоры, – недовольно проговорил Николай. – А я считаю, что нечего мудрить. Перед нами открываются все дороги. Вперёд! Я для себя твёрдо уяснил, что «нечего ждать милостей от Природы» и «диктатура пролетариата есть власть, никакими законами не ограниченная»! Именно поэтому никакой трагедии не вижу, если буду гегемоном. Вступлю в партию и буду претворять в жизнь эти принципы.

– Правильно, Колян! Пошли танцевать!

Маша поставила пластинку, и  комнату заполнил голос Клавдии Шульженко:

                      Помню первый студенческий бал,

                          В светлом празднике актовый зал...

Николай неумело обнял девушку, и она прижалась к нему. Михаил подошёл к Нарине. Две пары кружились в вальсе в центре комнаты. Евгений смотрел на друзей и улыбался.

– Бедный Женечка, – сказала Маша, проплывая рядом с Евгением. – Ты так одинок!

– Я не бываю одиноким, всегда могу поговорить сам с собой!

Николай вёл девушку, и она прильнула к нему, склонив голову на грудь. Запах её волос волновал, и Николай вдруг почувствовал к Маше необыкновенную нежность. Он крепче прижал её к себе и незаметно поцеловал в шею. Она почувствовала этот поцелуй, посмотрела ему в глаза и улыбнулась.

– Твои скоро приедут?

– Завтра…

Потом снова были тосты, пили чай с пирожными.

– Как немного нам нужно, чтобы почувствовать себя счастливыми!

Нарина смотрела на всех с восторгом.

– А вы знаете, что я вчера вычитала? – громко спросила Маша.

– Как спасти человечество от рака…

– Нет, только послушайте: растения чувствуют! Учёные подсоединяли гальванометр к листку и записывали биотоки. Зажжённая спичка вызвала резкие колебания самописца. Растение «догадалось», что будет больно!

– Ври, да знай меру, – недоверчиво сказал Евгений. – Может, они и думают?

– Это ещё не всё, – продолжала Маша. – Растение реагировало на человека, который ему сделал больно. Входили в комнату разные люди. Но стоило войти тому, кто недавно сорвал два листочка, как растение ответило всплеском биоэлектрической кривой.

– Мистика какая-то!

– А я где-то читала, что растения реагируют на музыку, – поддержала подругу Нарина.

– Точно! И удои увеличиваются, если коровам музыку поставить…

Николай чувствовал себя неуютно при таких разговорах.

– Ой, ребята! Сколько ещё неизведанного и интересного!

– Я такая счастливая, – сказала Маша и посмотрела на Николая. Можно было не произносить никаких слов. Их взгляды сказали друг другу всё.

– А мне кажется, что счастье недостижимо. Как только его достиг, оно уже и не счастье. Разве я не прав? – обратился Евгений к Михаилу.

– Он слишком умён, чтобы быть счастливым, – ответила за него Маша.

– Почему же?! Сегодня счастлив! Я вообще легко испытываю счастье. Решил трудную задачу – и счастлив. Достал интересную книгу – и мне вполне достаточно, чтобы испытывать это самое счастье!

– Я тебе завидую… Счастливчик…

Маша не отрывала взгляда от Николая.

– Наш Мишаня – голова! – произнёс Николай. – Мы с ним вместе с первого класса. Он всегда был паинькой, побеждал на олимпиадах. А теперь может и медаль отхватить. На скрипочке пиликает. Курсы английского окончил. А я всё время в футбол гонял. Теперь хочу на вираже обойти его, если получится. Но, думаю, он на меня в обиде не будет. Я никогда ему не завидовал.

– Каждый творит свою судьбу сам. – Нарина встала на защиту Михаила, к которому чувствовала симпатию. – Миша  мне кажется очень целеустремлённым.

– Чего это вы обо мне говорите, как будто меня здесь нет! Николай получал удовольствие от спортивных успехов, а я – от решения математических задач. И там и там мы стремились к радости. Ведь жизнь так коротка!

– Ну да, вы – творческие  личности! И говоришь, как будто ты в возрасте нашего математика Гоши.

– Мишка прав, – вступился за товарища Евгений. – Вы только подумайте: Солнце делает один оборот вокруг центра Галактики за двести миллионов лет! Это галактический год. В прошлом году была мезозойская эра ящеров. Человечество существует несколько суток. Жизнь человека – несколько секунд!

– А я считаю, что если нам суждено что-нибудь сделать, то только в молодые годы.

– Но не обязательно же мне быть Пушкиным! – возразил Николай. – Да и стихи я не люблю.

– Народ, который не читает стихов, не поёт песен, – перестаёт быть народом, – назидательно изрёк Михаил.

– Ладно, академик, давайте лучше танцевать. Маша, поставь что-нибудь современное.

Маша поставила долгоиграющую пластинку, и в комнате с барабанным ритмом зазвучала песня на английском языке.

– Вот это то что надо, – удовлетворённо сказал Николай. – Ничего не понимаю, и можно не задумываться о содержании.

Он подхватил Машу, увлекая её в центр комнаты. Они стали выделывать нечто невообразимое, чем вызвали восхищение остальных.

В десять стали прощаться. Михаил пошёл провожать Нарину, а Николай и Евгений пошли в другую сторону.

Чуть хмельной Михаил рассказывал Нарине о том, что все люди – родственники.

– Каждое новое поколение появляется примерно через двадцать пять лет, то есть за одно тысячелетие меняется сорок поколений. Если учесть, что у каждой семейной пары есть по два предка, то нетрудно подсчитать, что каждый из нас имел два в сороковой степени предков. Тысячу миллиардов! Но стольких людей нет! Значит, браки с родственниками были приняты и все люди на земле в каком-то смысле родственники!

– Да. Я знаю, что раньше браки кузенов были не такими уж редкими. И мы с тобой одной крови, как Маугли! – Нарина весело улыбнулась.

– Как это?

– Очень просто: армянский царь Тигран пленил сто тысяч еврейских воинов. Но не продал их в рабство, а женил на армянских девушках. Так в армянскую кровь влилась кровь иудеев.

– Да? А я этого не знал.

Михаил проводил девушку до дома.

– Вечер-то какой тихий, – сказала Нарина.

Михаил не чувствовал этой романтики, повторил:

– Тихий… Вот завтра Гоша нарушит эту самую тишину. Надо задачи на построение посмотреть, а уже скоро десять.

– Это точно, – согласилась Нарина, и, попрощавшись, вошла в подъезд.

Николаю и Евгению нужно было пройти через школьный стадион. Идя по футбольному полю, Николай подумал, что хорошо было бы под каким-нибудь предлогом вернуться к Новиковой. Она так ему улыбнулась, когда он её поцеловал, что… нужно найти только предлог. Евгений сказал, что зайдёт к приятелю за книжкой. Попрощавшись с Николаем, он повернул к парку и исчез в темноте, а Николай вскоре оказался возле дома Маши.

Он взлетел на третий этаж и позвонил.

– Кто там?

– Это я, Николай. Я, кажется, у тебя ключ от квартиры уронил.

Маша открыла дверь, увидела Николая и всё поняла.

– Проходи. Где же ты мог его уронить?

– Не знаю. Может, когда танцевал?

Они прошли в зал, и здесь Николай взял Машу за плечи и повернул к себе лицом. Она смотрела в его серые глаза и улыбалась. А он привлёк девушку к себе и стал целовать. Она не сопротивлялась… Потом, чуть оттолкнув, спросила:

– Ты правда ключ потерял?

Николай вытащил ключ из кармана.

– Лгунишка! – сказала Маша и снова стала его целовать.

 

Утром в квартиру Николая позвонила мать Евгения. Родители уже ушли на работу, и дверь открыл заспанный юноша.

– Коля, ты вчера вместе с Женей поздравлял ваших девочек?

– Да. А что случилось? Да вы проходите. Не на лестничной же площадке разговаривать!

Ольга Николаевна, мать Жени, русоволосая женщина в сером плаще, с наброшенным на голову платком, была взволнована. Видно было, что ночь она провела в беспокойном ожидании.

– С кем вы были и когда разошлись?

– С нами были Миша Сорокин и Нарина Манукян. А собирались мы у Маши Новиковой. Разошлись часов в десять.

– Часов в десять?! – воскликнула Ольга Николаевна. – А ты не знаешь, куда пошёл Женя?

– Не знаю. Он говорил, что ему нужно к кому-то зайти… Да что случилось?

– Женя не ночевал дома! Ой, чувствует моё сердце, что что-то случилось! Такого ещё никогда не было. Так он поздравил мать с женским днём! Нет, нужно идти в милицию. А ты пойди к девочкам и к Мише. Может, они знают, куда пошёл Женя?

– Хорошо. Сейчас только умоюсь.

Ольга Николаевна ушла, а Николай позвонил Маше и рассказал о том, что Женька пропал, дома не ночевал и теперь его мать пошла в милицию.

В школе никто ничего не знал о Григорьеве. Говорили, что он ходит к каким-то ребятам и меняется с ними книгами. А вечером ребят пригласил к себе следователь. Он подробно расспрашивал, почему они собрались отмечать Восьмое марта такой компанией, не было ли споров, кто и когда ушёл. Потом поинтересовался, чем увлекался Женя, не знают ли они, с кем он встречался вне школы, где бывал, с кем дружил.

Все были встревожены и не понимали, что могло с ним произойти. Высказывались разные мнения. Кто-то сказал, что у него есть приятель в Новочеркасске, но вряд ли в десять вечера он решил бы к нему поехать.

Но когда прошло трое суток и никто уже не сомневался, что с Женькой что-то произошло, Николая вызвали к следователю.

– Проходи, Журавлёв, присаживайся. Я тебя пригласил, чтобы уточнить, когда вы ушли из квартиры Новиковой, кто с кем шёл и куда.

– Я же подробно уже обо всём вам рассказывал.

– Ничего. Повтори ещё раз. Дело в том, что недалеко от дамбы обнаружен труп Григорьева в воде. Его стукнули по голове, а потом сбросили в воду.

Николай в ужасе смотрел на следователя, не понимая, кому нужно было убивать Женьку.

– Мы все вместе вышли от Маши…

– От Новиковой? В котором часу?

– Было без пятнадцати десять.

– Ты так точно запомнил время?

– Да. Мишка Сорокин торопился. Говорил, что хочет повторить математику. На следующий день у нас была контрольная.

– Итак, Сорокин пошёл провожать Манукян, а вы с Григорьевым пошли по домам.

– Да. Мы живём рядом.

– И Григорьев вошёл в свой дом?

– Нет. Сказал, что ему нужно зайти к приятелю забрать книгу.

– Ты не знаешь, к кому он мог пойти?

– Нет. Я с ним не дружу и не знаю его приятелей.

– А с кем ты дружишь?

– В классе с Сорокиным Михаилом…

– У вас не было никаких споров с Григорьевым?

– Да нет. У нас были нормальные приятельские отношения.

– То есть между вами никакой ссоры из-за чего-нибудь быть не могло?

– Из-за чего нам ссориться?

– Из-за девушки, например.

Николай побледнел. Он вспомнил, что одно время Григорьев приударял за Новиковой. Но это было давно. Неужели следователь в чём-то его подозревает?

– А когда ты вернулся домой?

– Я же сказал, что мы вышли от Новиковой около десяти.

– Тогда почему ты домой вернулся около двенадцати? Где ты был и что делал?

Николай похолодел. Они уже знают, что он вернулся домой в двенадцать!

– Мы с Григорьевым попрощались у дома, он свернул в парк возле пляжа, а я…

– А ты?

– А я вернулся к Новиковой. Я у неё оставил ключи, а будить родителей не хотелось.

– Ты вернулся к Новиковой, и вы два часа искали ключи?

Николай покраснел. Он, потупившись, замолчал.

– И Новикова сможет это подтвердить?

– Конечно!

– Но ты мог убить Григорьева, сбросить с дамбы и преспокойно пойти к девушке, обеспечивая своё алиби.

– Вы всерьёз думаете, что я убил Женьку?!

Николай был поражён. Он с ужасом смотрел на следователя. Но тот что-то писал, не поднимая головы. Потом на минуту отвлёкся от своей работы, сказал:

– Мог. Ты был последним, кто видел Григорьева живым. Он тоже испытывал нежные чувства к Новиковой, и между вами вполне могла произойти драка. Но не буду тебя пугать. Я не думаю, что ты причастен к его смерти. На месте преступления найден кусок арматуры да и другие следы. Они говорят, что был кто-то ещё. Ищем. А ты, голубь, сиди тихо-тихо. Сдавай экзамены, поступай в институт… Если дело дойдёт до суда, будешь проходить свидетелем.

– Свидетелем чего?

– Как чего? Ты – последний, кто его видел живым!

– Кроме убийцы!

– Кроме убийцы, – согласился следователь. – Так что, будь добр, никуда из города не уезжай. Ты можешь понадобиться.

 

Быстро пролетели последние месяцы учёбы. Контрольные, консультации, занятия с репетиторами. Наконец, прозвенел последний звонок. В суете предэкзаменационных забот ребята несколько оправились от шока, вызванного убийством Григорьева.

И вот прошёл слух, что задержали наркомана из другой школы, который и убил Евгения Григорьева. Было установлено, что он поджидал жертву в парке. Хотел добыть деньги, чтобы купить дозу. Но у Григорьева ему нечем было поживиться, и он, сняв с него золотую цепочку, сбросил труп с дамбы, а кусок арматуры до речки не добросил, но не стал искать в темноте, надеясь найти и утопить как-нибудь потом. Но не успел. Там были уже работники уголовного розыска.

После того как был сдан последний экзамен, Николай после недолгих раздумий пошёл работать на «Ростсельмаш» и поступил на механический факультет вечернего института. К нему вернулись жизнерадостность и уверенность в себе.

Михаил получил медаль, но в университете ему пришлось сдавать все экзамены. Однажды в аудиторию зашёл академик Воронов. Он предложил экзаменующимся решить задачку и стал наблюдать, как абитуриенты взялись за её решение. Но не прошло и десяти минут, как Михаил подал ему листок с решением. Академик был уязвлён.

– Вы кто такой? – спросил он старческим дребезжащим голосом.

– Это Сорокин, – услужливо сообщил преподаватель, принимавший экзамен. – У него золотая медаль, но Павел Матвеевич предложил ему сдавать все экзамены, так как процент медалистов уже набран.

– Вот так мы талантливых ребят теряем. Передайте Павлу Матвеевичу, что академик Воронов просил этого Сорокина зачислить к себе сверх его процентов. – Он посмотрел на Михаила, потом на листок и сказал: – Вы нашли любопытный путь решения. Так действительно проще! Вы участвовали в олимпиадах? Что-то мне знакома ваша фамилия.

– Я – победитель олимпиады прошлого года.

– Так почему же вы это не сказали в приёмной комиссии?

– Я говорил…

Михаилу было неловко, и он смутился.

– Хорошо. Приходите первого сентября. Обязательно покажитесь мне. Я вас прикреплю к дельному специалисту. В математике пик зрелости приходится на молодые годы. Так что буду рад с вами поработать.

Маша Новикова сдала все экзамены в медицинский институт, но не прошла по конкурсу и поступила работать санитаркой в клинику госпитальной хирургии. Нужно было зарабатывать стаж и характеристику.

Нарина Манукян поступила в педагогический институт на факультет иностранных языков. Как только она узнала, что стала студенткой, позвонила Михаилу, чтобы узнать, как у него дела.

– Я так счастлива, – кричала она в трубку, – я – студентка! А что у тебя?

– Я вроде бы тоже студент!

– Правда? Я так рада за тебя!

– А что ты знаешь о наших?

– Маша Новикова не прошла по конкурсу. Пошла работать санитаркой. Будет повторять попытку в следующем году. Сергей Оленин, кажется, прошёл в РИИЖТ. Вера Соколова поступила на худграф. Больше я ни о ком не знаю.

– А что у Николая Журавлёва?

– Пошёл в гегемоны.

– Давай не терять друг друга!

– Что ты, Миша! Мне кажется, я без тебя не смогу уже жить! Ты только не смейся, но я ведь тебя всегда любила!

– И об этом ты говоришь мне только сейчас по телефону!

– Я бы никогда этого не могла тебе сказать, глядя в глаза.

– Это почему же?

– Не знаю…

– Спасибо тебе! А что ты делаешь сегодня вечером?

– Жду, что ты меня куда-нибудь пригласишь!

И они договорились о встрече вечером в скверике напротив дома быта «Орбита».

 

№ 2. Плавно, напевно, эмоционально

 

…А вчера мы позвали друзей
На серебряный наш юбилей.
Тот же голос сказал мне: «Друг мой,

первый вальс ты танцуешь со мной»…

Прошло двадцать пять лет. Весна девяностого года была тёплой и сухой. В магазинах у пустых полок скучали продавцы, зевая возле фигурно выставленных баночек кильки в томате. Люди были вынуждены покупать продукты на рынке, который чутко реагировал на политические события. Всё приравнивали к доллару. Инфляция поражала и убеждала в бессмысленности всякого планирования. Пучок петрушки и укропа вчера ещё стоил копейки, а сегодня меньше чем за три рубля их купить было нельзя. На возмущение покупателей старушка, торгующая зеленью, отвечала:

– Что вы хотели! Доллар так подорожал!

Жизнь дорожала, а с этой дороговизной улетучились мечты об отпуске на берегу Чёрного моря. Видимо, и в этом году придётся лето проводить в саду или, в лучшем случае, на Дону.

Нарина, гружённая тяжёлой сумкой, поднялась на пятый этаж. Ей открыла дверь двенадцатилетняя девочка.

– Ты куда собралась? – спросила Нарина.

– Мы с девочками договорились встретиться в скверике. А что? Я уроки все сделала.

– Артём дома?

– Ушёл к своей Анюте.

– Надя! Откуда в тебе такая злость к брату? Или ты его ревнуешь?

– Больно надо! Так я пойду?

– Сейчас папа придёт, а у нас ничего не готово. Я думала, что ты мне поможешь.

– Я на десять минут. Сейчас приду…

Нарина переоделась и пошла на кухню. Нужно было разогреть обед, приготовить что-нибудь на второе. Муж должен был прийти с минуты на минуту.

Когда раздался звонок, у Нарины было всё готово. Она открыла дверь и глазам своим не поверила: вместе с Михаилом пришёл Николай Журавлёв, их школьный товарищ.

– Какой гость! – обрадовалась Нарина. – Проходи… Очень рада тебя видеть.

Николай чмокнул хозяйку в щёчку и прошёл в комнату. Михаил поцеловал жену и спросил:

– Артём на гульках? У него сессия на носу. А где наша козочка?

– Сейчас придёт…

– У нас есть чем угостить Николая, или мне сбегать в магазин?

– Всё у нас есть. Переодевайся!

Николай рассматривал тесное жильё друга. Небольшая кооперативная двухкомнатная квартира, разномастная мебель, вдоль стен – стеллажи с книгами.

– Тебя скоро книги вытеснят из квартиры, – заметил Николай. – Просто страшно подумать, какие вы умные!

– Зато нам не нужно часто переклеивать обои, да и теплее. – Нарина пригласила друзей на кухню. – Пойдёмте, отметим это событие по-свойски. Сколько мы тебя не видели? Лет восемь. Ты вроде бы преуспел по партийной линии. А теперь-то как?

– Да, я у вас последний раз был в восьмидесятом. Мы тогда Мишкину кандидатскую обмывали. Но у вас мало что изменилось.

– С Мишкиным характером – лишь бы были его книги. Это – вся его радость!

– Без радости не может быть творчества, – заметил Михаил, доставая бутылку красного вина.

– Слушай, Миха, никак не запомню, что ты за специалист?

– Я уже тебе несколько раз говорил. Преподаю в университете. У меня лаборатория по системному анализу. Тебе это что-нибудь говорит?

– Ничего…

– Ты лучше о себе расскажи.

– Что рассказывать? Недавно мы с Машей расстались. Не знаю, кто прав, кто виноват, но у нас не получилось.

– А что же произошло? Мы ведь не чужие.

– В прошлом году меня избрали секретарём парткома завода. Сами понимаете, должность обязывает. Приходил иногда навеселе. Пьяным я никогда не бываю. Знаю свой предел, но запах… да и задерживаться приходилось. Короче говоря, она этой жизни моей не перенесла. Но что же мне делать?

– Ты, Колян, не темни! – Михаил разлил вино. – Это не может быть причиной. Что мы, Машу не знаем?!

– Ну ладно. Пришёл я однажды, а на воротничке сорочки следы от помады…

– Вот! – Нарина посмотрела на Николая с осуждением. – Неужели ты…

– Да нет же! Знаешь, как бывает: чмокаются все, как руку пожимают. С брежневских времён пошло. Мужики лижутся…

– Лижутся! Целуются взасос! Противно…

– Может, неаккуратно повернулся, вот и запачкал воротник. Честное слово, ребята, здесь я не виноват!

– Ладно, – смягчился Михаил, – боль легче перенести, если не думать о ней. Давай выпьем!

Они выпили, и Николай продолжал:

– Маша недавно стала заведовать отделением. Такая высокомерная… Куда там! Я знаю: в любви возможен и деспотизм, и рабство. А я не переношу, чтобы на меня давили…

– И когда это произошло? – спросила Нарина.

– Уже почти неделя.

– И где ты теперь?

– На диване в кабинете…

– С вами не соскучишься!

– А что, если мы вас попытаемся помирить? – спросила Нарина, и взглянула на Николая.

Он промолчал, но в глазах его Нарина прочла просьбу и поняла её правильно.

– Так я попробую ей позвонить, – сказала Нарина, вставая.

– Как? Сейчас? Уже?

– А когда же?

Нарина набрала номер и услышала голос Маши.

– Привет, подруга! Как ты там?

– Наришка? Как я рада тебя слышать!

– И мы соскучились. Может, зайдёте? И повод есть: Миша докторскую защитил, назначен заведовать проблемной лабораторией.

– Вот молодец твой Мишка. Я всегда знала, что он у тебя умница. Хорошо, сейчас оденусь и зайду. Только напомни номер квартиры.

– Двадцать первая. Очко! Так мы тебя ждём!

– Буду минут через двадцать…

Нарина положила трубку

– Ну, ты и дипломат! – сказал Николай. – А что, правда, что Михаил защитился?

– Разве я когда-нибудь лгала?

– Рад за вас. Но в связи с предстоящей встречей, может, мне выскочить в ближайший магазин что-нибудь прикупить?

– Пару банок кильки в томате! Сиди уж. Что-нибудь придумаем. Вот что я тебе скажу: постарайся сгладить острые углы. Я Машу знаю. Она ведь тебя, охламона, по-настоящему любит.

Мужчины прошли в комнату, а Нарина стала возиться на кухне.

– Да я… Она же ничего не хочет слушать. Приехал представитель главка. После работы пригласил директор… Не могу же я быть белой вороной. Я же всё объяснял Маше, хотел по-хорошему, по-доброму…

– Доброты много не бывает, – сказал Михаил. – Постарайся быть добрее к Маше. Она ведь действительно любит тебя.

– Это я знаю. Но есть любовь, которая мешает жить. Она стала деспотичной, постоянно требует жертв. А я иной раз с работы прихожу как выжатый лимон. Мне сорок два, а чувствую себя стариком. Нервотрёпка на заводе, эта долбаная перестройка… будь она неладна. Завод лихорадит. Зарплату платить нечем. Сбыта нет. Гласность… Все стали политиками. У нас двое сдали партийные билеты! Говорят, что не согласны с линией партии! Когда это было? У меня голова кругом идёт… А тут дома такая дребедень…

– Ладно. Расслабься. Придёт Маша, покаешься, и вместе пойдёте домой. А вообще чаще нам нужно общаться, а то годами не видимся.

– Даже не перезваниваемся. Нет, это я виноват. Текучка проклятая.

– Оба виноваты. И здесь текучка ни при чём. Значит, потребности не было.

– Ты знаешь, Мишка, я в последнее время словно не в своей тарелке. Такой бардак в стране, такое враньё… Противно. Иногда кажется, что впору самому сдать партбилет, чтобы не быть причастным ко всему этому дерьму… Народ возбуждён. Кажется, ещё немного, и выйдут на улицы. Но если по правде, то они ведь правы! А если народ поднимется, мало не покажется.

– Да брось ты рисовать мрачные картины. И кроме того, ты сам являешься частицей этой системы, которую так ненавидишь.

– А что я могу? Всё прогнило насквозь. Ты телик смотришь?

Друзья ещё поговорили, потом вышли на лоджию покурить. И в это время пришла Маша, держа в руках красные розы.

– Где главный герой? – спросила она. – Ему по такому случаю от меня розы.

– Они на лоджии курят, – ответила Нарина, принимая розы.

– Они? Кто – они?

– Миша и Николай.

Маша посмотрела на подругу и всё поняла. Проходя в комнату, спросила:

– Так никакой докторской Мишка не защищал? Это всё трёп?

– Почему же? Только это случилось три месяца назад. Но, Машенька, надо же поговорить. В школе мы считались подругами, почему же мы не можем поговорить?

– А что говорить? Ему его завод – главное в жизни. Ради него можно и на семью наплевать…

– Это ты напрасно. И ему несладко. Он разрывается между семьёй и работой. Не рядовой же работник!

– О чём ты говоришь. Мы его мало интересуем. Утром чуть свет – уходит, а приходит, когда я уже десятый сон вижу. И так все дни недели, включая выходные и праздники. Я раньше не понимала, что значит гореть на работе. Теперь знаю.

– А разве лучше, если бы он тлел?

– Но я хочу и себе немного счастья! Восьмого марта он всех своих баб бегал поздравлял. Только меня забыл.

В это время в комнату вошли мужчины. Николай подошёл к Маше и взял за плечи, притянул к себе и поцеловал.

– Здравствуй, родная! Я больше так не могу. Давай мириться!

Чтобы предупредить резкие слова и объяснения, Нарина пригласила к столу.

– Мы по какому поводу собрались? Чтобы обмыть докторскую. Так давайте же выпьем!

– Ну, подруга! – улыбнулась Маша. – А ты выдумщица! Это всё твоё знание французского этикета.

– Миша, разливай!

– Скажите, а разве запрещается снова влюбиться в свою жену?!

Николай подал бутылку Михаилу, и тот, разлив вино, счастливый, посмотрел на друзей:

– Если бы вы знали, как здорово, что мы снова вместе! Я словно в детство вернулся! Верю, что и вы чувствуете то же самое!

– Вера, – сказал Николай, отпив красного вина и закусывая сыром, – способ считать себя носителем высшей истины. Я верю в идеалы коммунизма, но не менее важно добиться счастья в своей семье. Если будет счастлива каждая семья, счастливым будет и государство! Любовь всегда права, и я сейчас счастлив!

– Мы с тобой ещё не помирились! – В глазах Маши светились любовь и надежда. – Ты при друзьях дай обещание…

– Обещаю тебя не обижать, чаще дома бывать, по утрам тебя целовать…

– Как говорить наловчился, – восторгалась Нарина.

– Идеалы коммунизма… Скажешь тоже… Мечтатель…

Михаил смотрел на Николая и никак не мог понять, неужели он серьёзно говорит о вере в коммунизм?

– Мечты потому и мечты, что никогда не сбываются. Мечты, которые сбываются, – не мечты, а планы. Мез мечты нельзя жить! – продолжал Николай.

– И что сбылось из твоих планов? Мы живём в коммунизме? Все счастливы? У нас открытое общество, и я могу поехать на конференцию в Испанию?

– Никаких разговоров о политике! Нам недостаёт умения быть счастливыми.

Маша поддержала мужа:

– Надежда – лучшее лекарство. Без веры жить нельзя!

– Я согласен с Николаем, – кивнул Михаил. – Нет ничего справедливее счастья.

Так друзья ещё долго беседовали, и Михаил был рад, что, кажется, удалось помирить Машу с Николаем.

– Ребята, – спросил Николай, – а вы помните то Восьмое марта, когда так нелепо погиб Женька Григорьев? – Все вдруг притихли, а Николай продолжал: – Меня следователь спрашивал, почему я домой вернулся в двенадцать, если все разошлись в десять. А ведь всё началось с того вечера.

– Даже не с вечера, а с того вальса. Ты тогда меня первый раз поцеловал…

– Нет, ты не уводи в сторону, – потребовал Михаил. – Так почему же ты вернулся в двенадцать?

– Я вернулся к Маше!

– Хватит о прошлом! – потребовала Нарина. – Расскажите о себе!

– Что рассказывать? Работаю терапевтом. Сейчас возглавляю отделение. Зарплату задерживают вот уже три месяца. Кормить больных нечем. Но это – полбеды. Больница городская. Принесут. А вот то, что лечить нечем, хуже всего. На работе нервотрёпка и дома… Мужа сутками не вижу…

– Всё! Это в прошлом! Даю обещание, что не позднее семи буду приходить домой…

– Ладно. – Михаил сделал попытку сменить тему разговора. – Ты там наверху. Что видно? Куда мы идём? Мне кажется, что что-то не так в нашем королевстве.

– Бардак в нашем королевстве! Каждый делает что хочет, и все думают в первую очередь о своём кармане. Разваливаются производства, да и страна… Все всё приватизируют, а проще, забирают, что плохо лежит… А если виноватых нет, значит, они уже у власти. Начальство не может адаптироваться к новым условиям. Основное правило управления: единство права и ответственности…

– Ну, заговорил, как на трибуне. Думать нужно было, как делать эту перестройку!

– Если бы мы думали головой, были бы колобками.  А пока являемся дураками!

– В твоей партии никогда этого единства не было. – Маша включилась в спор, и видно было, что не первый раз говорит на эту тему. – В том-то и дело, что прав у вас много, а ответственность несут совсем другие… И прав всегда тот, у кого больше прав.

– А те, кто несут ответственность, разве они не члены партии?

– В том-то и дело: командует один, а отвечает другой. Семьдесят лет бесконтрольно правят коммунисты. А к чему пришли? Уровень жизни высокий или продолжительность жизни? Чего нас за границу не пускают? Да чтобы не увидели, как там живут люди при загнивающем капитализме.

Маша была настроена по-боевому. Ей казалось, что этот спор – продолжение их семейных разговоров.

– За это время было столько войн. Да и страна стала одной из сильнейших в мире. Разве это можно отрицать?

Николай не хотел спорить. Понимал, что во многом Маша права.

– Да что ты насела на мужа? – Нарина вступилась за товарища. – Он и сам всё видит…

– Ты Америку не открыла, – продолжал разгорячённый Николай. – Несомненно, есть и перекосы, и упущения, и ошибки. А для чего проводится, будь она неладна, эта перестройка? Я надеюсь, что партия сможет… Иначе для чего столько жертв?!

– Мы боимся своего народа, – Михаил тоже увлёкся спором. – Говорим о гласности, а все СМИ подконтрольные государству. Нет оппозиции, а истина, как известно, рождается в борьбе мнений.

–  Мальчики, хватит спорить. Ведь известно, что побеждает оптимист.

Нарина хотела перевести разговор на другую тему. Но Миша подвёл итог:

– Не всегда… Пора прекратить эксперименты над народом. – Потом обнял жену. – Ты права. Ну её, эту политику. От нас мало что зависит.

– Ты лучше скажи, как тебе спится с доктором наук? – улыбнулась Маша.

– Он для меня ещё со школьных времён – академик!

– Зарплату прибавили?

– Гроши.

– Стоило трудиться? – спросил Николай.

– Не хлебом единым… – ответил Михаил. – Скажите, ребята, кого из нашего класса встречали?

– Валя Бережная окончила консерваторию, – ответила Маша. – Преподаёт в музыкальной школе. Витька Горбов окончил юрфак. Теперь где-то в органах. Пожалуй, больше никого не встречала.

– А я встречал Славу Маношину. Она журналист. Недавно выпустила книжку стихов.

– Хорошие стихи?

– Мне не понравились. Без слуха и чувства ритма не написать хороших стихов…

– Хорошо. Вы о нас уже слышали. Теперь расскажите о себе, – попросила Маша.

– Что рассказывать? – ответил Михаил. – Нарине приятельница предложила торговать книгами. Это было с полгода назад. Берут на реализацию. Вывозят книги по пятницам на книжный рынок. Всё бы хорошо, но однажды Нарина приболела и приятельница вывезла товар на рынок одна. К ней подошли трое бритоголовых и потребовали дань. Что-то та не так ответила, и эти мерзавцы «случайно» разлили на книги баллон соляной кислоты. Так и закончился их бизнес.

– Теперь я три раза в неделю подрабатываю в кооперативе, – добавила Нарина. – Обучаю языкам. Беда в том, что всех интересует английский. А испанский и французский пользуются меньшим спросом.

– Понятно, – сказал Николай. – А ты?

– Как работал, так и работаю, – неохотно ответил Михаил. – Только вот зарплату не платят… Спасаюсь репетиторством…

– Понятно. Жизнь в полосочку, как у всех…

Николай рассматривал книги на полках, а Михаил включил музыкальный центр, и комната наполнилась звуками вальса. Николай подошёл к Маше и пригласил её.

– Наконец, муж обратил на меня внимание! Нужно чаще к вам приходить!

Маша встала, и Николай нежно обнял жену, стал вести её, стараясь не зацепить что-нибудь в тесной комнате. Нарина, счастливая, смотрела на друзей и улыбалась.

 

№ 3. Медленно, степенно, местами трагично

 

Май 2008 года был сухим и тёплым. В саду деревья зацвели белым и розовым цветом, пчёлы, деловито жужжа, собирали дань, а в воздухе пахло мёдом.

Николай Журавлёв, шестидесятилетний мужчина с седыми волосами и обветренным морщинистым лицом, возился у мангала, стараясь разжечь вишнёвые поленья, изрядно отсыревшие за зиму. Он настругал сосновых щепок, положил под них скомканную газету и, закуривая сигарету, поднёс горящую спичку. Пламя быстро охватило сосновые щепки, перекинулось на более толстые, стало лизать вишнёвые поленья, словно пробуя на вкус.

Николай окликнул сына, тридцатипятилетнего парня атлетического сложения:

– Сынок, принеси-ка ещё дровишек. Этого, пожалуй, мало.

 Олег пошёл в конец сада, где лежали напиленные и аккуратно сложенные дрова, набрал охапку, молча принёс к мангалу и положил на землю.

– Вот теперь, пожалуй, хватит. Мяса наготовил целую кастрюлю!

– …Ему ещё повезло, – продолжал рассказ другу Николай. – На бронетранспортёре их было трое. Двоих – насмерть. А он без единой царапины! Помощь подоспела. Отбились…

– Любая война – это страшная беда… и горе.

Михаил Сорокин, тоже поседевший и изрядно полысевший, стоял возле друга и курил, щурясь от дыма.

– Помню, перед тем как Надин Гриша поехал в свою последнюю командировку в Чечню, – продолжал Михаил, – мы сидели у вас здесь. Шашлык ели, пиво пили… и никто не думал, что это будут наши последние с ним посиделки.

– Да… страшные были годы. Кто-то взбаламутил народ, и всё перемешалось. Из каждого дома стреляли по нашим. Страшное дело…

– Ты снова разделяешь на нас и на них. Но мы же были одним народом! Ты же сам говорил…

– Говорил… Но когда сына обстреляли в бронетранспортёре и двоих его товарищей убили, перестал так считать…

– Накапливать зло непродуктивно. Ты же был партийным работником.

– Ты прав. Но не будем об этом…

Некоторое время Николай молча возился с мангалом. Молчал и Михаил.

– Скоро дровишки прогорят… Сейчас покупают древесный уголь… Но не по мне. Интересен процесс… Впрочем, кто как привык. А Надя-то где? Я её не видел.

– Стол сервирует. Маша с Нариной сидят на веранде, о чём-то увлечённо разговаривают…

– Как там Артём?

– Он в Москве. Изредка звонит. Увлечён своей проблемой… Да и семья, что ни говори: двое ребят!

Николай открыл кастрюлю с маринованным мясом, взял шампуры и стал нанизывать на них сочные куски, прокладывая их кусочками лука. Михаил как мог помогал другу, пыхтя и о чём-то напряжённо думая. Потом, словно продолжая разговор, сказал:

– Недавно где-то прочитал, что во время сталинской депортации чеченцев в одном селе заживо сожгли семьсот семей!

– Зачем вспоминать, что когда-то было? А ты вспомни о набегах на соседние районы, угон скота, грабежи, воровство людей… Причём это делали все, не Басаев с Гелаевым…

Николай размешивал прогоревшие угли, распределив их по всей площади мангала. Потом, уложив шампуры с мясом над углями, стал поливать винным уксусом, специально приготовленным для того, чтобы гасить вспыхивающие языки пламени.

– Ой, как вкусно пахнет!

К друзьям подошла черноволосая женщина лет тридцати.

– Надюша, скажи маме и тёте Маше, что минут через пятнадцать шашлыки будут готовы. А где внук?

– Заигрался с кошкой…

Женщина ушла, а Николай восторженно посмотрел на Михаила.

– Встретил – не узнал бы! После гибели Гриши прошло уже много времени. И что, Надя одна?

– Одна…

Друзья снова замолчали. О чём говорить. Всё было уже не раз говорено-переговорено. Потом Николай, словно размышляя вслух, сказал:

– По чеченскому обычаю, жертвой мщения может стать не только сам обидчик, но и его кровные родственники. После того, что произошло, мы все для них – кровники. Они так воспитаны. С убеждениями можно спорить, с верованиями – никогда! Фанатик слышит только себя.

– Где же выход? Весь народ уничтожить?

– Не знаю. Но и в мир на этой земле не верю. Всё. Пожалуй, готово! Давай кастрюлю, я туда буду мясо складывать.

– Да нет! Пусть лучше на шампурах!

Они взяли по нескольку шампуров и пошли в другую часть сада, где всё уже было готово к торжественному застолью.

– Олег, Надя, садимся! – сказала Маша. За последние годы она сильно сдала, располнела, страдала отдышкой.

Олег отложил в сторону журнал и пошёл к столу. Он был немногословен.

– Всегда готов.

Олег – подполковник, преподавал в военном училище. В прошлом году, вернувшись из командировки, застал жену в объятиях другого. Он не устроил скандала, забрал вещи и ушёл. Переживал больше за сына. Но у жены хватило ума не препятствовать их общению.

Нарина суетилась у стола, раскладывая нарезанные овощи, сыр, хлеб.

– Олежек, возьми, пожалуйста, из холодильника пиво, – командовала Маша.

Когда все расселись, Михаил произнёс короткий тост:

– За дружбу!

– За дружбу! – эхом откликнулись все.

– Шашлык так аппетитно пахнет, что сил моих больше нет.

Надежда взяла шампур и с аппетитом стала есть.

Потом, как обычно бывает, все увлеклись едой и некоторое время только и слышны были отрывочные восклицания и реплики.

– Шашлык получился на славу!

– Что-что, а шашлыки Николай делает мастерски!

– Ах, как здорово! Я так люблю бывать у вас на даче, – сказала Нарина, отставляя в сторону бокал. – Всё!

– Нет, – сказал Николаю Михаил, протягивая свою кружку. – Плесни мне, пожалуй, ещё!

Николай наполнил кружку друга и, словно продолжая с ним давний спор, произнёс:

– Я уже давно не участвую в политических играх. Завод встаёт с колен. Нашли хорошего инвестора. Продукция востребована. А я не лезу ни в какие дела. На базе цеха организовали фирму и варим ворота. Дел хватает.

– Ты всегда был активным… И что? На жизнь хватает?

– Хватает. Зарплату регулярно платим. И никаких тебе партсобраний, райкомов, проблем…

– Проблемы наверняка есть у хозяина.

– Может быть… А вы-то как?

– Ничего. Лаборатория выполняет хозрасчётные темы.  Нарина возится с внуком. Переживаем за Надю…

– Чего за меня переживать? Всё нормально… Вот найду себе мужа…

Нарина взглянула на Олега и промолчала.

– Да, время не стоит на месте…

– А как тебе нравится последние события? Вас не коснулся кризис? – спросил Михаил, принимаясь за новый кусок мяса.

– Кризис коснётся всех. Но главное в борьбе с кризисом – отрицание самого кризиса. Чтобы не было паники. Посмотри на наших правителей! Сами даём кредиты, чтобы все поняли, как у нас всё в ажуре. Немножко подправим конституцию, чтобы внушить веру в нашу надёжность и стабильность. Например, нарастим срок полномочий  Президента и Думы…

Они ещё много говорили. Михаил что-то уточнял и всякий раз, услышав ответ, расплывался в радостной улыбке, проникаясь юмором друга. Николай же был в ударе. Он зубами стаскивал кусок мяса с шампура, говоря, что это пижонство – есть шашлык с помощью вилки и ножа.

– Какой-то умник мне говорил, что вредно шашлык запивать пивом! Но вот уже столько лет я это делаю, и ничего!
          Михаилу передалось шутливое настроение друга, и он, постучал вилкой по бокалу, встал, чтобы произнести тост.

– Вот поглядите на этот прекрасный шашлык! – Михаил высоко поднял свой шампур с жареным мясом. – Он сравнительно недавно пасся на зелёных лугах нашего Придонья, блеял, виляя курдюком, и кто сказал, что нет в нём мечты о полёте? Нужно лишь солнце, к коему стремиться! И вот оно, это солнце! – другой рукой он поднял бокал с пивом. – Жёлтый пенящийся напиток с энергией солнца. И вот наш шашлык стремится ввысь!

Все дружно поддержали тост Михаила и выпили.

– А тебе не кажется… – начал Михаил, но Николай не дал ему договорить.

– Нет, Миха, мне ничего не кажется. Знаешь, я ведь православный – потому непременно крещусь, когда мне чего-то кажется. А тут – мне не кажется. Мы в глубокой заднице. Но чирикаем пока… Ничего хорошего я не вижу в перспективе…
           Михаил поставил бокал и, серьёзно взглянув на Николая, произнёс:

– Но можно же что-то предпринять! Сокращение расходов, оптимизация менеджмента… внешний аудит, в конце концов.

Николай рассмеялся. Полюбопытствовал:

– Это ты где таких слов нахватался? – Вздохнул. – Не учи учённого… – Помолчали. Выпив очередной бокал пива, Николай вдруг сказал: – Тебе ли не знать продажную девку Статистику, которую власть имущие бессовестно пользовали в своих личных интересах – она им давала столь нужные цифры, чтобы убедить народ. И сегодня она потеряла последний стыд – цифры по инфляции безбожно занижает, а по ВВП завышает. Хотя, по большому счету, всё и так ясно без всяких цифр. А теперь с этой продажной девкой наши правители стараются подружить ещё одну девицу – Конституцию. Совратят, и она пойдёт по рукам… У американцев она двести лет сохраняет верность своему народу, а у нас пятнадцати лет не прошло, и пошла по рукам!

– А мне кажется, что вносить изменения можно и нужно. Жизнь не стоит на месте! – возразил Михаил.

     – Можно вносить изменения в Конституцию народу! На-ро-ду! Всенародным референдумом. А не кому-то от нашего имени, быстренько и под одобрямс, над которым ещё недавно все так весело хохотали.

– А ведь когда-то президент говорил, что не будет менять конституцию. Что относиться к ней нужно очень бережно и если кому-то в голову взбредёт чего-то менять, то это уже без него…

– Но я никогда не поверю, что это сделано без его согласия…

– Вы, политики, чай будем пить? – спросила Маша.

– Обязательно! И с твоим вареньем!

Потом Олег включил магнитофон и зазвучала мелодия вальса. Незатейливая, то медленная, то вдруг ускоряющаяся, она, словно освежающий ветерок, вдруг напомнила друзьям тот вечер из их детства.

– Олежек, там где-то есть кассета Клавдии Шульженко. Никогда не забуду тот вальс, который мы с твоим папой танцевали…

Олег вставил кассету с песнями Шульженко, и все какое-то время молча слушали её пение.

Тот кто любит, ревнует всегда,
но я знаю – промчатся года,
и в день свадьбы моей золотой
он мне скажет: «Тряхнём стариной?»
– Что? Да!
– А? Да,
Ну что ты, какие года...
Печень? А... ерунда!
Мне вальс был полезен всегда... 

Нарина смотрела на Михаила и улыбалась. Николай подошёл к Маше.

– Тряхнём стариной?

– Сиди уж… После твоих шашлыков только танцевать…

Вечерело. Маша стала собираться.

– Хорошо посидели… Когда мы теперь встретимся?

– В августе у меня юбилей! Шестьдесят. Разве это не повод?

Все засобирались. Закрыли калитку, уселись в машину Николая и поехали домой.

                 КОМАНДИРОВКА

 

                           Рассказ

 

Они ехали верхом на лошадях уже вторые сутки. С непривычки больно было не только сидеть в седле, но и ходить. Яркое солнце над головой нещадно палило. Всё время хотелось пить. Ещё повезло, что напарником у Артёма был ветеринарный врач, который в такие командировки ездил не в первый раз.

– Как ты оказался здесь? – спросил Самбек, придерживая коня.

– Ты не знаешь, как это делается? Вызвал главный врач, всучил командировку, и вперёд!

– И как ты добирался до Ошской области? Это не Европа. Поезда не ходят. Из Канта дорога не близкая.

– Шла машина с культработниками. Потом пересел на лошадь. Вообще, знаешь: иду туда не знаю куда, делаю то не знаю что! Мой главный представления не имел о Тянь-Шане. Выписал командировку на неделю, а мне добираться до пастбищ не менее недели! Я и денег столько не взял.

– А зачем тебе деньги? Там магазинов нет…

– Обрадовал… А как?..

– Как, никак, а без кака никак! Всё будет хорошо.

Ветеринар – длинный черноволосый парень с реденькими усиками. Экипирован не то что Артём. На голове войлочная наполеоновская шапка. Сапоги… Да и в седле он держится свободно. Здесь чуть ли ни с трёх лет детвора на лошадях ездит.

Увидев, что Артём расстроился, успокоил:

– Ладно, не дрейфь. Держись меня, не пропадёшь. Тебя куда направили?

– Сказали, на пастбищах в районе реки Сусамыр эпидемия дизентерии. Дали сумку с лекарствами. Да толку с того?

Дальше ехали молча. Каждый думал о своём. Нагретый солнцем воздух и однообразное покачивание в седле усыпляло. Но вскоре показались горы, и стало не до сна.

– Меня от этого однообразного покачивания даже в сон повело, да боль в заднице не даёт заснуть, – сказал Артём. – Вообще жизнь состоит из боли и движения. Причём боль, наверное, в ней самое ценное, поскольку именно она позволяет почувствовать жизнь. Говорят же: если ничего не болит, узнай, не умер ли ты!

Самбек улыбнулся. Он работал ветеринаром уже несколько лет, в этих местах бывал часто. Лечил скот, актировал падёж. Чабаны пасли колхозные стада. Овцы были их единственным богатством. Забьют овцу, а потом ветеринар спишет её, вроде как бы она погибла от пневмонии. Вот и сходится бухгалтерия. Потому ветеринар был желанным гостем на стойбищах.

 

Когда подъехали к ущелью, на дне которого грохотала речушка, Самбек сказал:

– За этим ущельем живёт Батыр-ога. Отдыхать будем. А утром дальше поедем.

Артём хотел спросить, можно ли будет у него купить хлеб, молоко, но промолчал.

На стойбище Артём увидел четыре юрты. У костра возилась женщина. Двое мальчуганов лет семи-восьми стояли у костра. Увидев гостей, зашли в юрту, и вскоре из неё вышел заспанный мужчина с редкой седой бородкой. Он поприветствовал гостей, перебросился несколькими фразами с Самбеком и что-то сказал мальчонке, с любопытством выглядывающему из юрты. Тот отвязал лошадь, ловко вскочил на неё и поскакал за пригорок.

– Куда это он? – спросил Артём, но Самбек ничего не ответил. Сошёл с лошади и привязал её к колышку, вбитому у юрты.

– Ты чего ждёшь? – спросил он. – Слезай! Здесь кушать будем… отдыхать будем.

 

Приглушенный свет керосиновой лампы, привязанной над столом, разбавлял вязкую сонливую темень. Артём сидел на войлоке перед низким столиком, опираясь спиной на столбик, к которому была привязана чья-то лошадь. Их лошадей стреножили и пустили пастись на лугу.

Только сейчас Артём почувствовал как устал. Какая-то тяжесть навалилась на него, придавила к земле, и веки стали тяжёлыми-тяжёлыми. Запах варящегося барана, дым костра – всё располагало ко сну. Самбек по-киргизски разговаривал со стариком, не обращая на Артёма внимания.

Когда ужин был готов, жена хозяина поставила перед ним полную миску бешбармака – баранины с рисом, плавающим в жире. Потом дали пиалу с горячим напитком, от которого Артём отказался сразу. Не привык он пить чай с жиром. Попросил кумыса. Ему налили. В конце ужина Артём уже еле дышал…

Баранью голову, знак чрезвычайного уважения, дали Самбеку. Он поблагодарил, пальцами оторвал кусочек мяса и отправил в рот. Потом тарелку с головой передал хозяину.

После ужина Артёма уложили в юрте. Он не заставлял себя упрашивать и вскоре крепко заснул, а перед юртой за низеньким столиком шла оживлённая беседа... 

 

Артём приехал в Киргизию по распределению сразу после окончания медицинского института и был вполне доволен своей судьбой. При районной больнице дали ему комнату. Это было удобно, но зато именно его вызывали, как только в приёмный покой привозили больного. Ни днём ни ночью не было покоя, но практика была большой.

И вдруг эта командировка.

 

На этом стойбище больных не было. Он вспомнил, как главный врач говорил:

– Поездишь, посмотришь. Может, там не так много заболевших. Всегда они паникуют. Больных дизентерией изолируй. Оставь таблетки… и езжай дальше. Тяжёлых направляй в Ош. Там хорошая инфекционная больница.

Одному Богу известно, на что рассчитывал главный. Ему, конечно, легче послать молодого доктора, чем лишиться оперирующего хирурга. Вот и послал, доброжелательно улыбаясь, даже не представляя, куда и что там будет делать недавний студент. Но делать было нечего: в больнице оставались три врача на сто коек!

         

Проснулся Артём рано. Рядом похрапывал хозяин с молодой женой, детишки. Подумал: «Интересно, а кто же в соседних юртах»? Он ещё не знал, что в горах народ исповедовал свои законы. У многих чабанов было по две, три и даже четыре жены. Жили они в отдельных юртах и вполне ладили друг с другом.

Артём, стараясь никого не разбудить, выбрался наружу. Утренняя прохлада бодрила. Он с удовольствием потянулся. Из соседней юрты вышел Самбек. Он подошёл к Артёму и тихо спросил:

– Ну, что, доктор, отдохнул?

– Отдохнул…

– Тогда – по коням!

Самбек оседлал коней, прикрепил к седлу мешок с провизией, вскочил на коня.

– Мы, что же, не попрощаемся с хозяином?

– Почему не попрощаемся? Вот и он!

Из юрты вышел Батыр. Он что-то сказал Самбеку, пожал ему руку и подошёл к Артёму.

– Дорога длинный… Не торопись… Ущелье крутой. Опасно…

– Дальняя дорога? – с тревогой переспросил Артём.

– Дальняя, дальняя, – обрадовался чему-то Батыр. – Через двадцать километр кишлак Тунук. В Токтогульский ущелье левый берег – скалы. Дорога нет. А справа дорога на Таш-Кумыр. Медленно ходи. Опасно. Ущелье глубокое. Разбиться можно… Бурный речка течёт… А выйдешь из ущелья, будет пастбище. Много пастбище, много кишлак… Дальше никуда ходить не нужно.

Из юрты вышла заспанная юная хозяйка. Её огромные медовые глаза с удивлением смотрели на гостей. Что-то сказав хозяину, она вопросительно посмотрела на Самбека. Хозяин коротко ответил и тоже взглянул на Самбека. Тот смущённо улыбался.

– Поехали, доктор. Дорога дальняя.

Артём взобрался на лошадь, и они тронулись.

 

У всего сущего на Земле есть свой век, но Артёму казалось, что эти луга, горы, ущелья были и будут всегда. Вдоль едва различимой тропы до самого горизонта краснели маки, разнося едва заметный пряный аромат, высоко в небе парил орёл, а вдоль тропы рос кустарник. Лошади легко шли под гору в сторону, где грохотала бурная речка. Они сами выбирали тропу. Орёл, парящий в небе, кружился в потоках воздуха, то опускаясь, то взлетая ввысь. Вдруг он сложил крылья и камнем стал падать на землю. Артём завороженно смотрел на это чудо, но орёл скрылся за горизонтом, а они продолжали свой путь.

– Ты давно знаешь этого Батыра? – спросил Артём.

– Мы из одного кишлака, а я хотел взять в жёны ту, которая теперь у него вторая жена. Ты её видел. Он на двадцать лет старше её. Но у меня тогда не было ни овец, ни денег, чтобы заплатить её родителям калым, и её забрал Батыр.

– И ты так спокойно это говоришь?

– А что я мог сделать? Такой у нас порядок. За девушку нужно платить калым. Не я это выдумал, не мне это изменять!

– А спал-то ты в другой юрте. Там кто-то живёт?

– Конечно. Первая жена Батыра. Она тоже молодая и красивая. Мне с нею было хорошо.

– Не понял…

– Что ты не понял. Молодая… крепко прижималась ко мне. Ласковые слова говорила…

           – А Батыр знает, что ты был с нею?

– А как же. Это он меня к ней привёл. У нас так принято: важному гостю голову барана и жену на ночь…

– Дикость какая-то.

– Это для тебя дикость, а для нас – нормально!

– А если она родит от тебя?

– Эй, кто разберёт, от кого она родит? Пусть себе рожает! Дети это радость в семье! Хорошо! – Он наклонился и почти с земли сорвал травинку, взял её зубами и пришпорил коня. – А-гей! Вперёд, Чёрный!

Конь перешёл в галоп. Вслед ему лошадь Артёма тоже ускорила свой шаг.

 

Часам к семи вечера они въехали в кишлак Тунук. Ожидая ужина, Артём лежал в траве и смотрел в небо. Нигде и никогда он не видел такого неестественно голубого неба. На востоке, словно Ковчег, плыла по небу Луна. Он разглядывал её, а мысли его были так же далеки отсюда, как и расстояние до Луны. Как же хороша жизнь!

После сытного ужина, который одновременно был и обедом, он решил спать на траве неподалёку от юрты. Долго лежал и думал о своей жизни. Киргизия, красивая страна. Необъезженная Швейцария! Чудесные горы, прекрасные луга. Но как это всё было ему непривычно. Он считал себя городским жителем, вырос в большом городе, и вдруг… горы Тянь-Шаня…

           

Под утро он заснул, но, казалось, не поспал и нескольких минут, нужно было вставать. На востоке поднималась заря, окрашивая силуэты гор в разные цвета. Такой красоты он не видел никогда. Да и расскажешь кому-нибудь – не поверят!       

В сторонке за изгородью чернела отара овец, охраняемая тремя кавказскими овчарками. Чабан кормил собак. Через час он должен был гнать отару на пастбище.

Утренняя прохлада сделала лёгким дыхание. Овцы жались друг к другу, словно чего-то боялись. Чуть дальше другая отара уже пощипывала травку на лугу. От горизонта по грунтовой дороге пылило облачко, стремительно продвигаясь в глубь горной гряды. Впереди облачка мчался всадник. Он направлялся прямо к их кишлаку. Это оказалась девушка. Она спрыгнула с седла и зашла в юрту.

«Как разгадать великую тайну могущества женщины?! – подумал Артём. – Ошибка считать, что мужчины управляют армиями, властвуют, что-то решают. Это делают женщины. Незаметно, исподволь, нежностью, лаской, страстью…».

Девушка была в брюках, что в те времена было редкостью. Под светлой кофтой волнующе трепетала девичья грудь. Чёрные волосы были повязаны зелёной лентой.

«Восточная амазонка!» – подумал Артём.

Через минуту она вышла и направилась к нему.

– Вы – доктор?

– Да. Что случилось?

– Поехали. Сестра рожать должна…

– Далеко?

– Три часа хода…

Из юрты вышел хозяин, и Артём попросил его оседлать лошадь.

– Не умеешь? Это просто. Смотри!

Он взял седло и уздечку, и через минуту лошадь была оседлана.

– Поехали!

Девушка вскочила на коня.

– Только не очень быстро… Сколько сестре?

– Пятнадцать. Боится, первые роды…

Артём взобрался на лошадь, и они поскакали в сторону синих гор.

Он едва поспевал за девушкой. Но чем дальше они мчались в это волшебное царство гор, тем лучше чувствовал себя Артём. Наконец понял, что и он здесь кому-то нужен. А ведь как важно знать, что ты кому-то нужен! И не беда, что больно скакать рысью. Боль уже не такая острая, а девушка, скачущая впереди, столь прелестна и привлекательна, что эта бешеная скачка тоже кажется сказочной. Впрочем, он не мог себе объяснить, что это вдруг его так увлекло. Все годы учёбы в институте он работал: сначала санитаром, потом и фельдшером на скорой помощи, и ему не раз приходилось принимать роды даже в машине. Всё должно быть хорошо! А здесь прекрасный вид на речку, чистый горный воздух и – никаких проблем. Хотя, судя по тому, как встревожена эта амазонка, проблемы обязательно будут… А по-русски она говорит сравнительно легко. Интересно, окончила ли она школу? По виду ей лет шестнадцать, семнадцать.

          Через два часа бешеной скачки девушка вдруг остановилась и подождала, когда к ней подъедет Артём.

– Теперь мы пойдём по узкой тропе прямо над пропастью. Отпустите поводок. Конь сам найдёт дорогу.

У Артёма сжалось сердце. Когда он смотрел вниз, у него кружилась голова. А здесь нужно было ехать на коне! Но делать нечего. Не будет же он показывать этой чертовке, что элементарно боится.

– Тебя как зовут? – спросил он, чтобы что-нибудь спросить.

– Нана́. Вы не бойтесь. Конь никогда не подведёт…

– А кто тебе сказал, что я боюсь? Поехали…

Они въехали в ущелье, и лошади ступили на тропу, вырубленную в скалах прямо на отвесной стене. Вниз Артём старался не смотреть. Впрочем, дна бы он и не увидел. Где-то внизу грохотала горная речка. Лошади шли осторожно, словно понимали грозящую им опасность.

Проехав метров пятьсот, они вышли на пологий склон, где яркая зелень лугов и голубое небо делали мир сказочным.

– Вот мы и дома, – проговорила девушка и пришпорила коня. Артём пришпорил и свою лошадку.

На горизонте виднелось стойбище.

Подъехав, Артём сошёл с лошади и спросил:

– Где больная?

– В юрте. Заходи, товарищ доктор, совсем давно тебя ждём, – сказал  парень. – Схватки уже давно начались… Рожает жена…

Артём с недоумением взглянул на парня, потом перевёл взгляд на девушку. Попросил дать ему мыло и полить на руки. В юрте возле роженицы возилась женщина.

На смятой простыне, брошенной прямо на шерстяной ковёр, лежала девчушка лет пятнадцати и стонала, как только начинались схватки. По частоте и силе их Артём понял, что рожать она будет нескоро, вечером или ночью. Попросил приготовить чистые простыни, вскипятить воду. Потом, порывшись в своей сумке и ничего не найдя, ввёл роженице камфару, универсальное в то время лекарство. Подумал, что хуже не будет, а сердце подкрепить нужно. Он не разрешил никому входить и у входа поставил взволнованного мужа.

Часам к восьми, наконец, крики постепенно стихли и стал слышен лай собак, разговор сидящих на корточках старух, редкое блеяние овец и непонятные споры местных ребятишек. Они жили своей жизнью и не обращали ни на кого внимания.

В юрте было сумрачно и душно. Роженица с надеждой смотрела на доктора.

– Пора. Несите водку, – сказал Артём. Когда распоряжение было выполнено, открыл бутылку и стал мыть руки. Потом, вытянув средний и указательный пальцы правой руки, погрузил их в чрево роженицы, нащупывая тонкую стенку пузыря, который слабо пружинил при надавливании. Он разорвал пузырь, и на него хлынули воды, залив руку. Нажимая рукой на живот, стал словно выдавливать младенца. И младенец стремился в этот мир, но собственных сил ему не хватало. Артём кончиками пальцев помог ему. Тот рванулся наружу, в жизнь, и оказался на его ладони.

Громкий крик оповестил бескрайние просторы, что родился новый хозяин этих гор.

Откуда ни возьмись, у юрты собралось много народа. Все поздравляли отца, дарили подарки, желали счастья матери и новорождённому, благодарили доктора.

Двое мужчин зарезали барана, и женщины стали готовить угощение…

– Спасибо, доктор, – сказала Нана́, счастливо улыбаясь.

– Сколько лет вашей сестре?

     – Пятнадцать.

     – И вы замужем?

     – Конечно! У меня уже двое детей!

     – Когда же вы успели?

     – Здесь рано выходят замуж. Меня Ахмед взял в жёны, когда я училась в восьмом классе.

     – Так вы школу не окончили?

     – Восемь классов.

     – А ваша сестра?

     – Тоже восемь классов. Лейла не сестра мне. Она – вторая жена Ахмеда!

     Артём с изумлением посмотрел на Нана́.

     – И у вас нет ни капли ревности? – спросил он.

     – Зачем ревновать? Мне хорошо, и Лейле хорошо. Нам нечего делить. Ахмед любит нас обоих…

 

     На торжественном застолье голова барана досталась Артёму. Он не знал, что с ней делать, и растерянно смотрел на Ахмеда. Тот улыбнулся и сказал:

     – Возьми кусочек и потом отдай другому. Это большой уважение тебе!

Артём оторвал кусочек мяса и передал блюдо с головой соседу. Женщины за столом не сидели. Они прислуживали мужчинам.

Артём огляделся. Невдалеке стояла большая юрта, у входа которой, как знамя, развевалась зелёная ленточка. Вдалеке, у самого горизонта, виднелись другие кишлаки. Похоже, именно сюда и направлял его главный врач. Он решил завтра же сделать обход этих стойбищ.

 

После сытного ужина Артём думал о том, куда бы нырнуть, чтобы спокойно поспать после тяжёлого дня. Младенец спал в люльке, привязанной к балке у потолка. Юная мамаша тоже спала.

Солнце скрылось за горами, окрашивая их в яркие и необычные цвета, отбрасывая радугу в небо. Фантастический вид напоминал картину Рериха.

До глубокой ночи отмечали рождение мальчика, которого назвали Чингизом.

 

– Доктор хочет отдохнуть, – вдруг услышал он насмешливый голос Нана́.

– Устал…

– Идём, я тебя отведу в свою юрту.

Она повернулась и пошла в сторону соседней юрты, даже не оглядываясь, идёт ли он за нею.

В просторной юрте было темно и прохладно.

– Выпей холодного кумыса, тебе сразу легче станет… Ты сегодня у нас самый важный гость.

Она положила на ковёр подушку и села, приглашая прилечь рядом.

 

Нежность… она всегда приходит лёгкими шагами, как дуновение ветерка в летний солнечный день, как лёгкое прикосновение крыльев бабочки… Нана́ смотрела на Артёма огромными чёрными глазами, в которых блестели яркие блики, как в ночном небе блестят яркие звёзды. В них Артём увидел не просто нежность истосковавшейся девичьей души, а томление, желание и… мольбу. Но она была насторожена, как лань, достаточно было сделать лишь одно неверное движение, сказать не тем тоном, и… она исчезла бы, растаяла без следа …

Артём накрыл своей ладонью её маленькую руку…

 

На следующее утро Артём уже сам оседлал свою лошадь, попрощался с хозяевами и поехал в соседний кишлак.

Случаются в жизни необъяснимые вещи. Ещё вчера он даже во сне не мог себе представить, что такое может случиться, и вот…

Он постарался об этом больше не думать. Что случилось, то случилось. Но странное дело, девушка, казалось, не чувствовала угрызений совести. Это у них было в порядке вещей!

 

В самом деле, что нужно для счастья? Ясное небо, здоровье близких и… немножечко везенья! Он понимал, что можно в лужах видеть грязь, а можно и отражённое небо! Артём был открыт для счастья. Он вспомнил, что где-то читал: признаком мудрости является радостное восприятие жизни. И он, уже как опытный всадник, пришпорил свою лошадку, пуская её в галоп.

          ЛИРИЧЕСКИЙ ЭТЮД В МИНОРЕ

 

                                  Рассказ

 

После того как совершенно неожиданно застрелился заведующий электрофизиологической лабораторией, на должность руководителя поставили Артёма Пахомова, тридцатипятилетнего мужчину с серыми глазами и такой же серой, ничем не примечательной внешностью.

Никто не мог понять, что привело старого руководителя к такому финалу. Построил роскошный дом в пригороде Ростова, прямо на берегу Дона, купил прекрасную машину, женился на молодой красавице, и…

Артёма вызвали к ректору и сказали:

– Вы назначаетесь на должность руководителя лаборатории.

– Отчего застрелился Григорьев? – спросил Артём.

– Идёт следствие, – был ответ. – Скорее всего, от радости… Вы же там, кажется, придумали аппарат, заставляющий радоваться даже тогда, когда хочется плакать?

– Что-то вроде, – растерянно пробормотал Артём. – Мне и в должности старшего научного не плохо. Нужны мне лишние заботы!

– Ты что, старик! – Ректор встал из-за стола, подошёл к Артёму и положил руку на плечо. – Разве лучше будет, если к вам пришлют варяга?! Да и нет таких специалистов, насколько я знаю. А ты доктор наук, да и работаешь уже давно по этой проблеме. Лучше воспользуйся ситуацией и попроси что-то для лаборатории.

 

Научная работа Артёма была связана с расшифровкой энцефалограмм во время сна. Человек за ночь видит пять-семь снов, но запоминает лишь последний (если запоминает!). И то лишь тогда, когда просыпается в период «быстрого сна»…

Метод позволял расшифровывать мысли испытуемого. Если нашумевший «детектор лжи» был основан на улавливании малейших реакций кровеносных сосудов, мышц, то метод Пахомова основывался на расшифровке биотоков мозга.

Исследования проводились на студентах. Анастасия, аспирантка Артёма, эффектная брюнетка, аккуратно заносила в компьютер паспортные данные, потом на испытуемого цепляли множество электродов и снимали кривые биотоков мозга во время сна…

 

Однажды в лабораторию пришла стройная русоволосая студентка с большими удивлёнными глазами. Это была пятикурсница филологического факультета Екатерина Воронина.

Артём взглянул на неё и залюбовался.

«Хороша девочка! – мысленно вздохнул он, но тут же одёрнул себя. – Но-но-но, парень! Притормози!».

Они вежливо улыбнулись друг другу, и Артём стал объяснять ей суть исследования.

– И тогда вы будете знать все мои секреты? – удивилась Катя.

– А они есть?

– Конечно…

– Надеюсь, не государственная тайна. А личные нас не интересуют…

– Да-да! Так я вам и поверила!  Впрочем, если и узнаете, так даже лучше!

– Что же за секреты у тебя такие?

– Простые… Я вас, кажется, люблю!

Она сказала это просто, без смущения, несмотря на то, что в лаборатории были и другие сотрудники.

– Что ты говоришь?! Я старше тебя вдвое!

– Положим, не вдвое, а лет на пятнадцать. Ну и что?! Я же ничего не прошу, говорю только о своих чувствах. Вы же их всё равно бы узнали! Это как болезнь.

– И давно ты больна?

– На третьем курсе вы читали нам лекцию. 

– Так, может, не будем проводить исследование?

– Почему же? Теперь вы все мои секреты знаете. Мне больше нечего бояться…

Артём прикрепил электроды на голову девушке, закрепил самописец к поясу, и она ушла.

 

Катя жила в общежитии. Приехала из Сибири, где у неё остались родители и маленький братик. Школу окончила хорошо и решила, что профессия учителя вполне ей подходит. Она любила литературу и в школьные годы, особенно после фильма «Доживём до понедельника», была влюблена в учителя литературы. Катя всегда должна была кого-то любить. В детстве была влюблена в соседского мальчика, который возле их дома выгуливал собаку. Парень уже вернулся из армии, но её это не смущало. В школе сначала любила Колю Новикова, что сидел на последней парте и хорошо играл в баскетбол, но постепенно любовь к нему прошла, и она влюбилась в учителя литературы, высокого стройного мужчину, чем-то напоминавшего ей артиста  Вячеслава Тихонова.

Девушка никогда никому не признавалась в своих чувствах. Даже ближайшая подруга Аня Коновалова, и та ничего не подозревала. Свою влюблённость Катя чувствовала физически, рисовала в своих фантазиях невероятные приключения. И вот сегодня, испугавшись, что все её тайны будут раскрыты, решила рассказать о них заранее, чтобы быть правильно понятой.

Был тихий весенний вечер, подружка, с которой она жила в одной комнате, ушла гулять. У неё был бурный роман с Евгением Долговым, студентом факультета журналистики. Катя потушила свет и легла спать. Нужно было подумать о том, что сегодня произошло. Она впервые рассказала о своих чувствах…

 

Артём проводил взглядом девушку и улыбнулся: «Стар для такой! Куда мне? Но – симпатяга! Просто очаровашка. Но не для меня этот цветок, ой, не для меня!».

Он пытался сосредоточиться на проблеме, но нить рассуждений ускользала, и он снова и снова возвращался к моменту, когда пересеклись их взгляды.

Потом в течение недели они регулярно встречались в лаборатории.

«Я схожу с ума! Гормоны играют! – думал Артём. – У неё фантазии, а у меня… Я же холостяк со стажем. Неужели – конец моей свободе?!».

Он вышел в туалет и ополоснул лицо холодной водой.

«Совсем сдурел!» – подумал Артём и стал просматривать энцефалограммы.

– Хорошо бы создать программу, чтобы измерения производил компьютер, – сказала Анастасия.

– Хорошо бы, – кивнул Артём. А сам подумал, что их с Катюшей разделяет пропасть в пятнадцать лет и никакой самолёт её не одолеет. Тридцать пять и двадцать! Два поколения. Два разных человека. Две разные жизни. Почему мысли об этой Катюше столь навязчивы? И странное дело, Анастасия Сереброва, его аспирантка, много раз давала понять, что он ей небезразличен, но почему-то его совсем не трогала. Да, красива, умна, диссертацию кандидатскую подготовила к защите, свободна… и папа у неё известный учёный. А об Анастасии он никогда не думал так, как об этой удивительной студентке.

Впрочем, что он о ней знает? Практически ничего. И почему это его так зацепило? Неужели банальная игра гормонов?! Что он может ей дать? Свою любовь? Надолго ли?

Однажды он попытался её обнять, но Катя легонько отстранилась:

– Не торопите события. Я так давно мечтала о вас, что теперь боюсь разочарования. Давайте немного подождём…

– Всё можно отложить на потом, кроме жизни. Мне кажется, я люблю тебя… и это правда.

– Пусть пройдёт время. Не рушьте мою мечту… Я ведь вас не знаю…

– Так узнай. От знаний ещё никто не умирал.

– Боюсь рисковать! Вы – известный учёный, заведуете  такой лабораторией…

–  С возрастом, видимо, глупею. Если бы ты знала, как я жалею, что согласился на эту административную должность. Ничего не успеваю. Бумажки жить не дают.

– У вас ещё всё впереди…

– Лучше бы ты сказала: у нас ещё всё впереди.

– Вы моложе многих моих однокурсников. Вокруг вас столько женщин!

– Женщины, которые строят глазки ножками, меня не волнуют. А у меня возникла идея: что, если тебе присоединиться к нашей группе? Ведь лингвистический анализ энцефалограмм может дать понимание того, в чём мы до сих пор не разобрались. Да-да! Не отказывайся.

– Я должна подумать… Это очень интересно, только какой из меня пока филолог! Вы не должны быть в глазах ваших коллег смешным…

– Всё это ерунда! Я убеждён в том, что ты действительно можешь помочь.

– Может быть, но вам нельзя терять голову.

– Уже поздно об этом говорить!

Артём подошёл к Кате и, обняв, поцеловал в губы.

– Напрасно вы так… – задохнулась Катя. Ей хотелось тоже прижаться к нему. Сколько раз она мечтала об этом. Но что-то её сдерживало, и она опустила голову, повторяя едва слышно: – Напрасно вы так…

– Не напрасно… Я люблю тебя и хочу, чтобы мы были вместе.

– Вы никогда не были женаты?

– Нет. Всегда думал, что успею…

Катя задумалась, потом тихо произнесла:

– В вашей лаборатории работает девушка. Я видела, как она на вас смотрит.

– Это Анастасия, моя аспирантка. Прекрасный работник, но как женщина она меня не интересует…

        

После того вечера Артём и Катя стали встречаться. Они бродили по городу, надевшему зелёные одежды, смотрели на стоящие у пристани белые пароходы, на Дон, несущий свои серые воды к морю. Что она могла рассказать о себе? Почти ничего. Зато много говорил он.

– Понимаешь, какое наступит время, когда мы научимся расшифровывать биотоки мозга?..

Вскоре Катя поймала себя на мысли, что слишком привыкла к этим прогулкам.

Когда однажды она вернулась в общежитие поздно, на неё набросилась подружка.

– Где тебя носит?

– Гуляла с Артёмом, были в кафе, – честно ответила Катя.

– С Пахомовым? – протянула Алёна недоуменно. – Ну-ну… Мужик взрослый, глупостей делать не должен. Но запомни, сколько мужика ни корми – он все равно на сиськи смотрит.

– Тебе всё совратители мерещатся!

– Ладно, успокойся, – Алёна взяла подругу за плечи и повернула к свету, вглядываясь в её глаза. – Скажи честно: тебе самой это не странно? В университете полно баб, чего он к тебе пристал? Ты же ребенок для него… – Она не выдержала и последнее слово произнесла, подпустив ехидства. – Ты для него такая фешенебельная, что ему это нерентабельно.

– Ладно, острячка, не завидуй, – неожиданно севшим голосом проговорила Катя и резко стряхнула её руки со своих плеч.

 

Вечером Катя с Артёмом гуляли в парке. На улице было промозгло и сыро. Фонари освещали холодным светом мокрые стволы деревьев. Стая ворон взлетела на вечернюю поверку, оглашая парк своим карканьем.

Катя неожиданно прижалась к Артёму, потом отстранилась и посмотрела в его серые глаза, надеясь увидеть в них огонь желания.

– Зачем ты меня дразнишь? Ты же знаешь, что я тебя люблю. Я ведь не железный…

«Я не железный», – отдалось эхом в душе Кати. В следующий миг она уже приникла к его горячим губам. Мир вздрогнул. Сердце на секунду остановилось. Вечность показалась маленькой и ничтожной.

Потом она оторвалась от его медовых губ, чтобы перевести дух, открыла глаза и рассмеялась, увидев его ошарашенное лицо.

– Артём, всё в порядке?

– Я знал, что женщины бывают стервозные, очень стервозные и ужасно любимые, – хрипло ответил он, нежно обнимая девушку. – Кажется, я начинаю сходить с ума.

    

В тот вечер Катя осталась у Артёма. Часы, проведённые с ним, показались ей секундами. И в каждой – бездна чувств и событий. Когда утром нужно было вставать, сил у них уже не было.

И тем не менее, Катя встала, когда Артём ещё спал, приготовила завтрак. А когда часы показали восемь, разбудила любимого и позвала завтракать.

– Теперь ты понимаешь, чем холостяцкая жизнь отличается от жизни со мной? – спросила Катя, наливая в чашки ароматный кофе.

– А ты говорила, что я идеалист. Но согласись: трудно быть идеалистом без материальной базы. Вот я и создавал её. Квартира, машина… Теперь можно и помечтать…

– А я – счастлива! В общаге, наверно, Алёна уже всех подняла по тревоге. Вот удивятся, когда я скажу, что ухожу! Но согласись, что трудно быть счастливой, когда никто не завидует!

– Пусть завидуют! Вечером я освобожусь и перевезу твои вещи.

– Да у меня один чемодан…

– Ну и что? Не ехать же с ним в троллейбусе. Часов в шесть я буду у общежития…

А вечером, когда Катя переоделась в халатик, снова были горячие объятия, поцелуи и щебетание:

– Любимый…

– Любимая…

        

Так прошёл месяц.

Однажды Катя заговорила об оформлении их отношений. Но Артём отмалчивался, а ночью, когда они лежали расслабленные и утомлённые, сказал:

– Катюша, ты моя мечта… Я слишком часто шёл на поводу у своих страстей. А потом минуты наслаждения оборачивались днями и ночами пытки. А ты… Ты удивительна. Ты достойна совершенно другого чувства. Долгого, а не мимолётного. Не могу объяснить тебе, что сейчас происходит со мной. Да, я безумно желаю тебя. Хочу быть вместе. Но – не сейчас. Давай ещё немного проверим свои чувства. Столько лет я был один, и теперь решиться на такой шаг… должно пройти время. Я должен привыкнуть…

Она усмехнулась и провела по его груди кончиками пальцев:
           – Ты, Артём, уникум. Даже не знаю, восхищаться тобой или морду расцарапать. – Катя встала с постели и начала спешно одеваться. Потом обернулась через плечо и вымученно улыбнулась: – Возможно, ты прав.

– Не обижайся и не злись.

– Я постараюсь…

         

Напрасно Артём звонил ей на мобильный телефон. Она его отключила. Он ждал её у входа в учебный корпус, но и там не увидел.

Анастасия сказала ему:

– Просто тошно смотреть, как ты маешься… Хочешь, я её завтра тебе приведу на верёвочке?

– Не нужно… Я сам во всём виноват… Дурак…

– Хоть бы раз ты доверился не голове, а чувствам. Такую девушку обидел! Но и она повела себя как дура. Я на такой финт была бы не способна.

– Утешила… Ты – это ты. К тебе я привык. Ты – часть моя. А с нею было что-то иное…

 

Прошёл месяц. Однажды случайно Артём встретил Катю и остановил её.

– Катя! Рад тебя видеть. Куда ты исчезла? Телефон отключила. Я не хотел тебя обидеть… Может, был не прав. Но…

– Не стоит извиняться. У меня всё хорошо. Я, наконец, встретила мужчину своей мечты. Влюбилась. Влюбилась серьёзно… Ты же взрослый человек, должен меня понять…

– Поздравляю,  – мрачно произнёс Артём. – Но всё равно я хочу, чтобы ты знала: я любил тебя… Наверное, ты права… Так мне и надо.

– Ты ни в чём не виноват. Просто не судьба. Мы не поняли друг друга. Мне нужен был такой урок, и ты его мне преподал, за что я тебе благодарна.

– И ты для меня была мощным стимулом. А сейчас словно почва ушла из-под ног. Не знаю, для чего живу, для кого? Прости меня и не суди строго…

– Я же сказала, что благодарна тебе за урок… Но мне уже пора. Будь здоров. Я тебя буду вспоминать. И поверь, без укора, без обиды. Если бы не ты, я бы никогда не нашла того, кого искала.

Катя улыбнулась и легко сбежала по лестнице.

 

 

 

 

 

 

 

                    МУКИ ТВОРЧЕСТВА

 

                               Рассказ

 

Дмитрий Николаевич сидел за столом и мучительно думал, с чего начинать. Работать на компьютере он так и не научился и был согласен с мнением старших товарищей по цеху, что если и писать что-то значительное, то только ручкой на бумаге. Перед ним лежал чистый лист, а в руках он держал ручку с золотым пером, которую ему недавно подарили на презентации его книги «Перевал».

Мир поседел, и зелень молодости навсегда сменилась снежной белизной старости… Никуда от этого не деться… Гололёд, замёрзшие воробьи на отяжелевших проводах… За окном минус… «Меня уже почти нет, и в то же время я всё ещё существую… Жизнь продолжается. Она будет даже тогда, когда меня не будет… За окном мальчишки играют в снежки. Девочки пытаются вылепить снежную бабу… А недавно всё было зелено и в саду цвели яблони… Как бежит время… Итак... С чего начать? Когда смотришь на белый лист, невольно закрадывается мысль – зачем мне это? Не есть ли это попытка показаться более значительным? А может, я буду писать для себя? Но зачем? Чёрт... никак не переборю в себе идиотскую привычку: опять рисуюсь, задаю вопросы, на которые знаю ответы. Или, всё-таки, не знаю? Зачем мне эта реанимация прошлого? И есть ли прошлое, будущее?..».           

Он ощущал только точку настоящего, которую проходил и которая мгновенно становилась прошлым. Подобно ненасытному зверю, оно кормится воспоминаниями. И тон приукрашивал их, облачал в красивые одежды?..

Когда-то он всё понимал. Было ясно, где друзья и где враги, что можно себе позволить, а чего нельзя. Было ясно, какому Богу молиться. А сегодня всё так расплывчато, так неясно… И если кто-то начинал вдруг порочить прошлое, в котором ему было так уютно, так спокойно, он становился на его защиту.  В самом деле, что изменилось? Как и раньше, высокие бонзы вытворяют что хотят. А ему предписано терпеть… и не сопротивляться. Он и раньше привык говорить одно, думать другое, делать третье…

 «Писатель! Звучит красиво! А что такого написал? Письма писал… Сейчас у каждого телефон, Интернет. Кто сейчас письма пишет?! А раньше даже эпистолярный жанр был… Впрочем, и доносы писали. Тоже жанр. Сейчас доносы писать неинтересно. Эффекта былого нет.

Писали и о любви. Правда, больше стишки кропали…

 

     Я влюбился, я влюбился!

    Словно водочки напился!

    Как же мог я так напиться,

    что весь мир вокруг кружится?!

 

    «Как же мне надоели эти новации в литературе! – думал Дмитрий Николаевич. – Пытаются всё переделать, усовершенствовать мир. И все рвутся к славе! Один выпускает том за томом, музыку пишет, журнал издаёт. И жнец, и на дуде игрец! Бред! Неужели это так нужно? Впрочем, если быть самокритичным, а что делаю я? Разве мои книги меня кормят?! Так зачем же я их издаю?! Конечно, приятно, когда все восторгаются твоим творением! Доброе слово и кошке приятно. Впрочем, поздно об этом думать. Жизнь прожита, написана. Переписывать её поздно…».

    Дмитрий Николаевич считал, что литература не должна нести отрицательных эмоций. Нужно нести  людям доброе, вечное… 

    «Но гладко пройтись по жизни не получается! – думал Дмитрий Николаевич. – Даже Адама и Еву изгнали из рая. Вопрос принципиальный! Был ли человек ангелом, доброй, трудолюбивой обезьяной? Или это изначально агрессивное, непредсказуемое, сексуально необузданное существо? Ведь тут может оказаться бессмысленной извечная борьба добра со злом. Поэтому очень интересно: кто изначально «сидит» в человеке, ангел или дьявол? Но во мне уж точно дьявол не сидит! Я никому не хочу зла!».

В окно светило холодное осеннее солнце. Его лучи проникали всюду, отражаясь на квадратном лице еле слышно бормочущего телевизора. Белое небо – как чистый лист бумаги.  Вот бы писать на этом небе! Весело и легко, воздушно и нежно… Но вдруг задул холодный ветер и стёр всё написанное. Ветер – редактор! Но с таким редактором и писать на небе расхотелось.

Потом наступил вечер. А когда солнце уползает в спальный район, на душе становится тоскливо и пасмурно. Пульсирующие волны неоновых фонарей едва пробиваются сквозь темноту, освещая искусственным светом двор. 

Дмитрий Николаевич вышел на балкон. Внизу раскинулся прямоугольник безлюдного двора с пустыми лавками и спящими машинами. Ветер гнул деревья и кружил в воздухе жёлтые листья.

Из окна соседнего подъезда вылетела и шлёпнулась о землю пустая пластиковая бутылка. «Культура!» – подумал он.

Дмитрий Николаевич повернул голову налево. В глаза бросилась чёрная дыра подвала. Ничего интересного.

Он вздохнул и вернулся к письменному столу, как лев, выискивающий жертву. Первой жертвой стала стилизованная статуэтка Пегаса, подаренная ему сотрудниками, символизирующая вдохновение. «И куда же ты подевалось? – подумал он. – Я тебя так жду…».

Окружающий мир ему казался беспощадным и несправедливым, а люди – коварными и безжалостными. Он никак не мог успокоиться, но утешал себя мыслью, что сомневаться в своем душевном здоровье может только… здоровый человек. Душевнобольной уверен, что здоров. Почему так изменился мир? Разве это справедливо?

Извечно мы сами мучаемся и друг друга мучаем. Прошлая жизнь сделала из него неврастеника, для которого сутью общения с внешним миром было непрерывное насилие над собой.

Раньше он не думал о мемуарах. Не до них было. Шла активная творческая работа. Некоторое время назад пытался писать воспоминания о своей встрече с приехавшим в Ростов выдающимся музыкантом. Как обычно, своё творение показал Марии Николаевне, которая раскритиковала его творчество. Нет, она, по всей видимости, была права. Действительно, ничто не меняет прожитую жизнь к лучшему, чем мемуары. А Дмитрий Николаевич хотел быть предельно правдивым. Он понимал, что молва складывается из недомолвок. В мемуарах нужно вывернуться наизнанку, рассказать не просто о встречах с интересными людьми, но и изложить свою позицию. А как её изложишь, если он сам для себя никак не мог решить, к какому берегу пристать? Он знал за собой такой недостаток: у него не было собственного мнения. Один выложит аргументы, и он уверен, что правда на его стороне. Но стоит другому обосновать противоположную позицию, и ему снова казалось, что правда именно здесь. Где взять собственное мнение, если его нет?!

Настроение Дмитрия Николаевича было ужасным. Жаловался коллегам по цеху, что считал её богиней, чутким человеком, а она…

Коллеги утешали:

– Да успокойся ты! Марусю не знаешь, что ли? Ничто так не ведёт к перегибам, как прямолинейность… А ты – привык в женщине видеть богиню. Умная женщина что лошадь говорящая – явление редкое и никому не нужное. Постарайся увидеть в ней женщину, тогда всё станет на свои места. Ищи свою дорогу! Пока будешь искать, ты на правильном пути и у тебя всё получится…

Дмитрий Николаевич был ведомым, знал и тяжело переживал этот факт. Ему всегда нужен был образец для подражания. Он всегда чего-то боялся: не то сказать, не то сделать. Этот страх у него возник ещё в юношеские годы, в те самые, как ему казалось, счастливые годы, когда не нужно было самому решать сложные проблемы. Тогда всё было ясно и он точно знал, «что такое хорошо и что такое плохо». Он следовал многочисленным инструкциям, правилам поведения, говорил только то, что можно было, радовался только тому, чему радоваться разрешалось, и всем демонстрировал свою жизнерадостность и успешность. Сегодня же он любил рассуждать о судьбе литературы, о том, что мы наблюдаем деградацию общества, что раньше было больше порядка и «были люди в наше время!».

Дмитрий Николаевич свои произведения приурочивал к праздникам: ко Дню Победы, ко Дню учителя, ко Дню медика… Шахтёры выдали на-гора́ чёрное золото, колхозники убрали новый урожай – жёлтое золото. Чем не тема для рассказа? Он не задумывался о том, что важнее: форма или содержание? Давно решил, что главенствует содержание, а форму он выбрал, как жену, раз навсегда одну. Но ведь известно: чтобы тебя читали, надо писать для себя. Вот этого он не умел. Всегда писал для людей! А теперь, на склоне лет, понял, что делал что-то не так, и страдал.

 

Дмитрий Николаевич сидел перед чистым листом бумаги и никак не решался написать первое предложение. Вспомнил, как один острослов так и заявил: «если принимать жизнь такой, какая она есть, то «принимать» приходится каждый день». Вот что-что, а пить Дмитрий Николаевич не умел и всегда с завистью смотрел на тех, кто с удовольствием поглощал горькую обжигающую жидкость. Но, как ни странно, все эти пьющие товарищи по писательскому цеху были и талантливее, и успешнее его. Вспомнил, что многие великие любили и умели выпить. Но переделывать себя было уже поздно, нужно было смириться.

«Они всё время пьют и делают перерыв только для того, чтобы написать повесть или роман. Я так не могу. Когда я пьян, меня даже к женщинам не тянет. Спать хочется… Но мои воспоминания нужны. Когда-нибудь они будут свидетельством того, что мы пережили. Чем дальше тёмное прошлое, тем оно светлее. А Ломов, наверно, прав. Только глупый человек не меняется. Человек – это всегда некое развитие. Все клетки организма обновляются. Конечно же, и я изменяюсь, и буду меняться дальше. В этом и есть течение жизни, и это правильно. Но я постараюсь быть предельно правдивым. Человек никогда не бывает так близок к совершенству, как  в мемуарах или при заполнении анкеты на работу».

     С чего начать?         

     Было неспокойно на душе, а рука сама тянулась к листу. Он представил себе начало нового произведения… В каждой строчке – сомнение и боль. Он, весь во власти своих чувств и переживаний, был уверен, что на этот раз должно получиться что-то выдающееся и все будут поздравлять его с успехом…

«Может, начать со школьных лет, когда я редактировал стенгазету? Рассказать об одноклассниках, их судьбах? А что?! Марина Чуркина – профессор в университете, а Колька Петров – серьёзный бизнесмен… Нужно бы ещё узнать, как сложились судьбы других одноклассников. Я ведь со многими потерял связь… Толковые были ребята.

А может, вспомнить однокурсников? Матвеев был в Пролетарском райкоме инструктором, потом перешёл в областную администрацию. Там и работает уже много лет. Но к нему, наверное, и не попасть. Раньше, помнится, был он бескорыстным, но ведь в рыночном обществе всё имеет цену, даже бескорыстие. Сейчас, наверное, у него шикарный дом, персональное авто. Раньше, помнится, жил он в общаге. Впрочем, чего удивляться!? По неписаным законам живут те, кто их пишет.

Или Людка Макарова – королева красоты? Недавно встретил её. Разъезжает на блестящем лимузине. Фу-ты, нуты. А ведь в институте была посредственностью. Вот что значит Выйти Удачно Замуж. А муж её… Впрочем, может, вообще не писать ни об одноклассниках, ни об однокурсниках, а рассказать о знаменитостях, с которыми меня сводила судьба. Доризо, Евтушенко… да мало ли кого я видел, с кем разговаривал. Мне посчастливилось: я видел живого донского классика. Правда, был он тогда немного не в себе, но с кем не бывает? Жаль, что дневника не вёл. Отрывочные воспоминания… О чём-то даже стыдно вспомнить… Никто нас так не понимает, как мы не понимаем себя сами. Вот и решай дилемму: как написать, чтобы было и правдиво, и не предстать перед читателем в неприглядном виде. Чтобы стыдно не было. Тем более нужно написать так, чтобы это стало своеобразным завещанием, памятником… «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…». Потом всё это издам… Правда, теперь уж за свои деньги. А где их взять? Впрочем, можно скопить, во всём экономя… Экономия требует денег. Жизнь коротка, а в мемуарах и вообще пролетит, не успеешь стать человеком!..».

Вспомнились стихи:

 

Когда я грибом стану старым,

а этого не так уж долго ждать,

забросив злободневную печать,

засяду я за мемуары…

 

Дмитрий Николаевич отложил ручку, так и не написав ни одного предложения, встал из-за стола и подошёл к окну. На улице буйствовала осень. Было сыро и противно.

«Чтобы умереть своей смертью, нужно ещё до неё дожить, – подумал он. – А уж если и суждено умереть, то предпочитаю лёгкую, быструю смерть таким мукам, которые терзают меня ежедневно. Хотелось бы умереть красиво, величественно, чтобы соответствовать своему образу… А может, лечь в пенистую, ароматную ванную, расслабиться. Одно движение, и мыльная вода станет красной. Я погружусь в полусон. А потом засну. Это будет как вспышка в ночи. Ярко светил и… погас. Хотя я не светил. Потому что – идиот. Умру как идиот. Но в гробу буду лежать, словно бы и не умирал. Всё как игра. Было бы неплохо лежать в закрытом гробу. Оркестр играет похоронный марш. За гробом идут рыдающие друзья, которые меня всегда ненавидели. Мелкие людишки не любят таких как я. Не таких, как все. Хотя в наше время не быть как все – значит не быть серой массой. Но я не хотел опускаться до них, вдалбливать простые истины в их пустые головы.

Мой мир опустел. Я одинок. Мёртвый. А за окном будет светить солнце…

Мария Николаевна в последнее время со мной говорила с какой-то особой теплотой. Нет, она, слов нет, мастер, и её мнение для меня зна́чимо. Но, не имея своих мыслей, как понять чужие? А что она имела в виду, когда сказала: «Одни чувствуют себя умнее после разговора с умным человеком, другие – с глупым». Чёрт её знает! Но я упрям как осёл и всё же напишу свои воспоминания».

Дмитрий Николаевич вернулся к столу, взял ручку и вывел:

«Крылья позволяют летать, но мешают ползать. Мне в жизни всё больше приходилось ползать по-пластунски, стараясь никого не задеть, чтобы проползти незаметно и никого не потревожить… Я старался всегда работать на совесть, но такая работа была одной из самых низкооплачиваемых. И потому я вынужден был иногда приспосабливаться или хитрить. Нужно было выживать. А попав в волчью стаю, приходилось и волком выть, и барашек грызть. Такова была ситуация. Тогда самым важным было – не выделяться, быть как все. Один в поле не воин, а все – это сила! Я был не столько настойчив в достижении цели, сколько упрям как осёл. Если бы я не был таким упрямым, меня бы давно заездили…

Я начинаю свои воспоминания и постараюсь рассказать всё без прикрас, в расчёте что мои близкие, прочтя когда-нибудь эти записки, поймут, что судить человека нужно по тому, за что он сам себя судит».

Дмитрий Николаевич перечитал первые строки воспоминаний, отложил ручку в сторону и пошёл варить кофе.

 

                         ПОПУТЧИЦА

 

                                 Рассказ

 

Поезд «Атаман Платов» предупреждающе засвистел и медленно покатил вдоль платформы. Вскочив на ходу в вагон и отдышавшись в тамбуре, Роман Сергеевич прошёл в купе. Схема дороги красовалась у окна, словно карта с театра боевых действий.

Соседкой оказалась женщина лет тридцати. Они познакомились.

За окном замелькали картины Придонья, и проводница принесла чай.

Роман Сергеевич рад был отвлечься от своих мыслей.

– В командировку? – спросила Анна Павловна, раскрывая пакет и выкладывая на стол пирожки, булочки, ватрушки.

– В командировку, – ответил Роман Сергеевич.

– Да вы подвигайтесь ближе и берите булочки и пирожки. Это мама положила в дорогу. Угощайтесь. Пирожки с вареньем. Как раз к чаю…

– И вы в командировку?

– Нет, я к дочери. Мы с мужем в разводе. Он брал дочь на две недели. Показывал девочке Москву. Но скоро школа, вот я за нею и еду…

Их беседа затянулась до глубокой ночи. Анна Павловна оказалась интересной собеседницей. Она накинула на плечи шерстяной платок, украшенный рисунком из ярких геометрических фигур, и сидела на полке, поджав под себя ноги.

Слово за слово, и Роман Сергеевич рассказал о своей семейной драме.

– Я, конечно, виноват. Но не было ничего серьёзного в моём мимолётном увлечении. Так… служебный роман, не более того. А вот к чему он привёл. И главное, я так и не успел объясниться с женой. Нужно было мчаться на вокзал. Очень уж важная командировка…

Анна Павловна его не утешала, просто слушала и думала о чём-то своём. Потом тихо проговорила:

– И у меня примерно такая же история. Память согревает моё сердце. А что будет согревать ваше сердце? Вот ведь что самое важное. Мне довелось испытать и горечь потерь, отчаяние и ненависть к фальши… Мой бывший муж – образованный человек, известный учёный-экономист, профессор, автор многих книг. Ему, как и вам, наверно, сейчас сорок шесть. Вот и увлёкся молоденькой девочкой-москвичкой. Познакомился на конференции…

Роман Сергеевич подумал, что он даже и не увлёкся. Просто так получилось. Они с Галей засиделись на работе допоздна. Нужно было приготовить сводку за полугодие…

– Вы тоже экономист? – спросил он.

Анна Павловна не любила распространяться о своей работе.

– Работаю в областной администрации…А вы?

– В торговой фирме…

Роман Сергеевич тоже не уточнял. Зачем? Пусть это будет дорожным знакомством без последствий.

– Сейчас грядут тяжёлые времена…

Роман Сергеевич это знал. Слухи о кризисе росли и ширились. В каждой газете, в телепередачах только о том и говорили, но он никак не мог поверить, что этот ураган, бушующий где-то там, в Америке и Европе, заденет и их.

– По радио играют марши, бьют в литавры: как здорово! Мы успели подготовиться, создали антикризисные запасы. Их должно хватить, чтобы сбить волну… Кризис пройдёт стороной. Прогноз благоприятный…

– Что вы хотели? Нам не хватает только паники!

Анна Павловна посмотрела на Романа Сергеевича и улыбнулась.

 Он вспомнил, как отчитывал своих подчинённых, не имеющих представления ни об ответственности, ни о долге. Их вечные «блин», «типа» и «откат» в последнее время его просто бесили. Как будто иностранцы, уродующие свой язык, свою культуру… Он чувствовал себя с ними психиатром.

Постоянные разговоры о финансовом кризисе породили у многих страх, паранойю. Все интересовались: что же будет? Чего ожидать? К чему готовиться?

– Ничего хорошего не предвидится, – мрачно сказал он, вглядываясь в лица сотрудников.

 

По стеклу вагона вдруг поползли крупные капли.

– Дождь… Давно не было! Я собирался на дачу в субботу, – сказал Роман Сергеевич, желая изменить тему разговора, – но дождь всё лил и лил. А прогноз обещал хорошую погоду. Какая уж тут дача? А утром проснулся, ветер раскачивает деревья, и выглянуло солнышко. Подумал – еду!

– У меня тоже дача есть. Только я там кроме цветов ничего не выращиваю. Времени нет, да и работы невпроворот. Кризис, о котором талдычат кругом, не столько финансовый, сколько кризис совести.  Сейчас будет проверка, кто чего стоит? Это как очищающая гроза… А балласт и есть балласт. Его всегда сбрасывают, когда воздушный шар теряет высоту.

– Так мы что, воздушный шар, что ли?

– Не знаю, что у вас за фирма, но сейчас много мыльных пузырей. Вот-вот лопнут.

– Мы не мыльный пузырь. И зарплату получаем от выработки.

– Тогда вам нечего волноваться… Нужно будет затянуть ремни. Уменьшить склад товарных остатков, может, даже продавать по себестоимости, но сделать всё, чтобы расплатиться хотя бы с частью кредитов. Приостановить строительство новых объектов. Наконец, сократить лишних людей. Может, кого-то перевести на неполный рабочий день. Это и называется – затянуть ремни.

Роман Сергеевич задумался. Анна Павловна оказалась умной бабой. Но как реализовать её советы? Кого увольнять? Это же живые люди. У каждого своя судьба. У Маши Сергеевой, например, двое детей и муж-забулдыга. Как её уволить? Валентина Новикова – мать-одиночка. Разве что Денис Долгий – молодой парень. Но он лучше других понимает в компьютере, да и вообще – рабочая лошадка. Долго ли будет бушевать этот ураган? Может, к Новому году успокоится или пройдёт стороной.

     – Вам много приходится работать? – спросил Роман Сергеевич.

     – Как вам сказать? Торгую мордой лица… Кручусь в коридорах власти. Улыбаюсь, демонстрируя успехи зубной пасты… Но не я придумала такую работу… Впрочем, иногда и вкалывать приходится. Но, хоть мы столько лет и живём в новых условиях, никуда не исчезло ни телефонное право, ни блат… Противно…

     – Вот уж не думал…

     – У нас царствуют разлучницы-секретарши, менты, деловые партнеры с толстыми кошельками и популизаторы… Всё как и раньше. Я, правда, того времени не застала, но наслышана… А бабы, как и раньше, зная, что их мужики им изменяют направо и налево, продолжают плакать и любить. А что им делать. Сами-то обеспечить себя не могут…

 

     Они ещё о чём-то поговорили, потом стали укладываться спать. Роман Сергеевич вышел, а Анна Павловна легла и укрылась одеялом. Потом он вернулся и тоже лёг.

     СВ тем и удобен, что в купе всего два человека. Нет лишнего шума, все условия, чтобы в дороге отдохнуть, хорошо провести время. Но ни Анна Павловна, ни Роман Сергеевич телевизор не включали, приглушили свет и отдыхали.

     Анна Павловна подумала, что, наверное, неплохой мужик этот Роман Сергеевич. Что годы её идут, а на горизонте так никого и нет. Она всегда пребывала в состоянии поиска. Но… не получалось. Не то брошеная жена, не то невеста. Когда-то к ней клеился морской франт Игорь, со скупой грустинкой в глазах и якорем на фуражке. Однако как только узнал, что Анна Павловна разошлась, в тот же момент скрылся за горизонтом. Исчез. Избегает её. Чего-то боится. Думает, что она его насильно на себе женит. Дурак!

Потом её пытался обхаживать успешный бизнесмен, уже плешивый Пётр Петрович, заприметивший её в запутанных коридорах областной администрации. Сослуживцы удивлялись, завидуя про себя неприхотливости и широте её вкуса. Пётр Петрович, тот, наоборот, обнаглел, стал упорно напрашиваться в гости. А у самого властная жена и целый выводок… Это так, чтобы форму не терять…

Что её ждало? Тайные свидания с женатыми мужиками? А она мечтала о красивом ухаживании, о выходах «в свет», чтобы можно было показать своего избранника стервам-подружкам. Но никто не оборачивался на звук её шагов, не дарил цветы. Работа – дом. Холодные слащавые мартовские коты, наполняющие коридоры и кабинеты администрации, и одиночество кухни…

А этот Роман Сергеевич очень даже ничего… Хорошо бы не терять его из вида…

 

А Роман Сергеевич лежал и думал: что же произошло? Почему такая реакция у Надежды? Неужели это серьёзно и они действительно разошлись?

Он не знал и не мог знать, что вот уже несколько лет его жена только и ждала повода, чтобы разорвать отношения с Романом. Она понимала, что поступает, может быть, неправильно, отнимая у дочери отца, но продолжать жить с мужем не могла.

    

История Надежды не была безоблачной. Когда-то, до замужества, поздней и безлунной октябрьской ночью она возвращалась от подруги, жившей в институтском общежитии. На улице было пустынно, и город, казалось, вымер. Единственным человеком, по недоразумению оставшимся в нём, была только она.

     Девушка почти бежала по улице, подставив лицо пронизывающему ветру. Её сопровождали тёмное небо и голые деревья с живыми гроздьями чёрных ворон, предвестниц несчастья. Непонятный страх, предчувствие чего-то недоброго охватили её.

     Войдя в тёмный обшарпанный подъезд своего дома, она стала подниматься по лестнице, как вдруг из темноты выскочил высокий черноволосый парень и, схватив её за горло, прохрипел: «Пикнешь – убью!».

Он прижал её к стенке и задрал платье. Его руки дрожали от возбуждения. Он стаскивал трусики, прижимая её всем своим весом к стене и прерывисто возбуждённо дыша. Неожиданно чуть выше открылась дверь и на лестничную площадку вышло сразу человек пять. Они шумно попрощались с хозяевами и стали спускаться.

Насильник испугался и, бросив жертву, перепрыгивая через ступеньки, выскочил на улицу.

Надежда же взлетела на свой этаж и позвонила в квартиру.

Она ничего не рассказала родителям, но в ту же ночь ей приснился этот дрожащий от возбуждения насильник. От испуга и быстрого бега как-то нехорошо ныло внизу живота. Снова и снова она видела сцену насилия, чувствовала его руку на горле, а другую стягивающую трусики. Но вспоминала она не только то, что было, но и фантазировала себе продолжение. Насильник вошёл в неё, и было больно, страшно и… необыкновенно приятно.

          Прошли годы. Надя окончила институт и вышла замуж за Романа Неделина. Всё было у них хорошо, но никогда она не забывала то, что однажды ей довелось пережить. И рисовала в своём воображении новые и новые картины продолжения той страшной истории. Даже когда была с мужем, в моменты своей с ним близости невольно подменяла образ Романа тем громадным черноволосым парнем с дрожащим от возбуждения дыханием. Всё смешалось – фантазии и действительность... И это непроходящее, ослабевающее лишь на время, затем вновь приступом нарастающее желание... И в такие моменты муж её только раздражал.

Надежда работала в проектном институте и часто ловила себя на том, что среди своих коллег искала образ, чем-то напоминающий ей того насильника.

К своему замужеству она относилась как к чему-то обязательному, привычному, пресному. Почти каждую ночь видела эротические сны с самыми невероятными фантазиями. В сновидениях к ней приходил тот незнакомец, властный и сильный? Она становится с ним рабыней, послушной и исполнительной, но чтобы он ни делал с нею – всё приносило ей счастье и глубокое удовлетворение.

Надежда переживала, даже хотела идти к психотерапевту, чтобы он помог избавиться от её навязчивых видений. Думала, что после рождения дочери всё пройдёт, но… ничего не изменилось, и каждая близость с мужем была для неё настоящей мукой.

Однажды, узнав о служебном романе мужа с Галей Ворониной, собрала дочь, свои вещи и ушла к родителям, оставив короткую записку, в которой отказывалась от алиментов и желала ему счастья… Продолжать такую жизнь она не хотела.

Кто знает, может эти события стали последней каплей и безумные её желания, наконец, воплотятся в реальность?

Роман Сергеевич тяжело переживал случившееся. Конечно, в том что произошло была его вина. Но он никак не ожидал такого финала.

Но он торопился в командировку, и у него не было времени встретиться с женой и поговорить. Решил, что после командировки обязательно это сделает.

 

– Вы спите? – спросила Анна Павловна.

– Да нет… Думаю…

– О работе?

– О жене. Никак не могу понять, почему она ушла, даже не пытаясь поговорить…

– Поверьте, если бы она вас любила, она бы и поговорила, и осталась… Может, она чего-то боится или не хочет от вас зависеть?

– Может быть… Не знаю… Я думал, что понимаю женскую психологию, а теперь вынужден признать, что ничего не понимаю.

– А между тем это так просто! Каждый человек хочет быть счастливым. Женщина не исключение!

– Вы профессор по этой части?

– Академик. У всех это происходит по-разному. Одни хотят замуж, чтобы «как у всех», «как у людей»… Если повезёт, такие могут прожить долго и счастливо, оставив целый выводок потомков.

– Как-то пресно вы об этом говорите.

– Как есть, так и говорю. Но бывает любовь, напоминающая детектив. Запретная любовь. В ней есть всё: погони, страсти, преодоления, смех и слёзы… И перчик, и горчичка. Она совсем не пресная. Здесь всё, кроме скуки!

– Вы так об этом говорите, как будто за неё агитируете! Вы сторонница таких отношений?

– Я просто пытаюсь классифицировать, какие бывают любовные отношения. Но мужчины – охотники за новизной. Им отношения с одной женщиной быстро надоедают…

– Это не так. Вы сильно обобщаете.

– А разве вы никогда, крадучись, не возвращались домой и не разыгрывали трагикомедию раскаяния? Никогда не были в злосчастном любовном треугольнике?

 – Не буду лгать, я не ангел… Но это не любовь, а чистая физиология!

– Тогда вы мало отличаетесь от животного!

– Все мы немножечко звери…

– Вы можете быть с одной, а любить совершенно другую?!

– В такие моменты ни о чём не думается!
            – Ну да… Потом появляется бэби и всё течёт «как у людей»! Но есть ещё и безответная любовь, когда страдания, метания, фантазии…
            – Любовь всегда эгоистична…

– Это заблуждение. Настоящая любовь альтруистична… А эгоист в любви обольстит, а потом использует вас и выбросит без сожаления…
            – Ну, это уж очень сложно… У нас ничего такого не было. Просто несколько дней назад вернулся с работы, а дома никого. И записка…
            – Значит, вы её сильно обидели…

– Не знаю… Я уже ничего не знаю… Видно, так всегда: одному достаётся любить, а другому быть любимым.

– А может, у неё кто-то есть?

– Не думал об этом… Может быть… Если бы так, мне было бы легче.

– Легче? Почему?

– Было бы понятно: она полюбила и решила уйти. И не я тому виной…

– Когда расходятся, всегда виноваты оба…

– Это я понимаю… А как у вас?

– А что у меня? Я тоже не ангел! Впрочем, у меня никогда не было никаких сильных переживаний. Я всегда считала, что брак не должен быть цепями на чувствах. А жизнь большая…

– Увлечения могут быть… Это я понимаю. Но семья от них не должна страдать!

– Может быть. Только так получается не всегда.

Они замолчали. Каждый думал о своём.

За окном вагона стало совсем темно. Дождь всё лил и лил, барабаня по стеклу. Мелькали тёмные силуэты лесопосадки. Стучали колёса на стыках рельсов, и вагон слегка покачивало.

Анна Павловна в темноте протянула руку и коснулась руки Романа Сергеевича.

– Не думайте о плохом. Всё будет хорошо…

Роман Сергеевич задержал её руку в своей ладони.

– Спасибо… Вы хороший человечек! Хотел бы я иметь вас в числе своих друзей…

– Я не против, только не люблю быть в числе…

– Я неточно выразился… Вы долго будете в Москве?

– Пару дней. Хочу с дочкой сходить куда-нибудь, а в воскресенье – назад.

– У вас уже есть обратный билет?

– Да. А вы?

– У нас здесь совещание о работе в условиях кризиса. В субботу я буду уже свободен.

– Если хотите, мы можем встретиться в Ростове…

– Конечно, хочу…

Они снова замолчали.

«Неисповедимы пути Господни, – думала Анна Павловна. – Может, это и есть тот самый случай… Но не стоит  раньше времени размахивать белым флагом, как победным знаменем…».

«Симпатичная женщина… и так не похожа на Надю… – думал Роман Сергеевич. – С нею и помолчать приятно. Может, это и есть то самое, настоящее, которого ждал всю жизнь?».

 

Когда на следующий день поезд пришёл на Казанский вокзал, Роман Сергеевич тепло простился со своей попутчицей.

– Меня должна встретить машина. Вас подвезти? – спросил он.

– Спасибо. И меня должны встречать… Всего вам доброго… Рада была знакомству…

– Так мы встретимся в Ростове?

– Я же сказала, что не против. Позвоните. Буду рада. Вот моя визитка…

 

 

             ЛЕСТНИЦА, ВЕДУЩАЯ

            НАВЕРХ В ПОДЗЕМЕЛЬЕ

                           

                              Рассказ

 

 

Андрей Кузьмич Макаров, седовласый старик с интеллигентным лицом и добрыми глазами, медленно шёл в сторону дома, где жил вот уже более полувека. Когда-то он работал врачом, потом, чтобы не умереть от безделья, занялся сочинительством. Но вскоре и это ему надоело, и он доживал свой век, размышляя о том, что было и что будет.

Последнее время мысли его были примерно об одном и том же. Сколько ещё осталось? Несколько минут, горстка секунд? Что станет непосредственной причиной смерти? Впрочем, разве важно это теперь?

Его кабинет. Всё до боли знакомо. Он проводил здесь много времени и видел мир только в окно. Двор, загаженный металлическими гаражами. Нет ничего более постоянного, чем временные гаражи. Уже давно ушли из жизни те инвалиды, которым дали разрешение их поставить. Бесконечный поток машин. Теперь и по тротуару разъезжают, как по дороге…

Рядом строился высотный дом. С утра до ночи приезжали бетономешалки, работал кран. Город рос. Только не успевала за этим ростом инфраструктура. В детсад ждут очереди около двух лет. Школы переполнены. Дороги узкие, а количество транспорта растёт… Короче, всё как всегда…

Андрей Кузьмич ездил на работу три раза в неделю на пару часов, выходил из дому редко, как из тюрьмы. Но далеко уйти не было сил.

Когда-то ходил через весь город на работу, бегал на стадионе, купался в роднике летом и зимой. Теперь едва-едва мог пройти до конца улицы, не более трёхсот метров… Подумал, что сам виноват. Нельзя так поддаваться старости. Нужно бороться! Потом сам себе возражал: опять лозунги!

В скверике напротив дома поставили скамейки. Можно и отдохнуть. Поднявшийся ветерок бросал в прохожих горсти листвы, и Андрей Кузьмич решил, что пора домой.

Он прощался со своей жизнью. Жизнь закончилась, чья же тут вина? Да, он жалел о многом, что не случилось, не сбылось. Во многом он бы поступил по-другому. Только поздно сейчас. Погасло солнце его осени…

Войдя во двор, он почувствовал прохладу парадного, с трудом поднялся на четвёртый этаж и позвонил.

Дверь открыла жена. Впустив мужа, молча повернулась и пошла в кухню. Они не тратили слов попусту. Всё уже давно было сказано…

А он переоделся и прошёл в свой кабинет. Здесь была его крепость. Здесь он мог оставаться один, будучи уверенным, что его не потревожат. Такой порядок он завёл много лет назад. Его не потревожат даже тогда, когда придут дети или внуки.

– Отшельник дома? – спрашивала жена внука.

– У себя… Тише, он занят…

Но чем сегодня он был занят?! Размышлял… В любой момент мог уйти в себя, уединиться и размышлять о том, что было и что ждёт людей в недалёком будущем. Всему своё время: время рождаться, и время умирать… время разбрасывать камни, и время собирать камни. Так, кажется, в Библии. Нет ничего страшнее застоя, превращающего живую воду в гниль, и страшно, когда человек зациклен на себе. Так, прокисая и превращаясь из добротного вина в уксус, он постепенно умирает. А сейчас – время перемен. Однако он продолжал жить прошлым и понимал: чтобы изменить мир, надо прежде изменить себя. А это совсем не просто.

Размышлизмы были любимым его занятием. И нет в том ничего особенного, когда физические силы постепенно покидают, только и оставалось, что размышлять о прошлом, настоящем и будущем. И тогда его не тревожили ни боли в пояснице, ни шум в голове… Тогда ему казалось, что он уходит в подземелье, где вечная прохлада и никто уже не помешает размышлять. Никто и не догадывался, что у него есть ключи от дверей, ведущих в подземелье. Он любил сюда приходить прямо с утра.

Оказавшись здесь, чувствовал холод одиночества и душевную лёгкость. Наслаждался утренней прохладой. Золотая полоса на востоке, медленно расширяясь, отделяла небо от земли. На западе сквозь дымку проглядывали силуэты домов. Одни – многоэтажные, устремлённые в небо, освещённые восходящим солнцем, другие – скрытые деревьями и постройками. Всё это походило на неспокойное море перед бурей. Волны вздымались к небу и пенились светлыми вершинами. Ветер выл не переставая, и брызги жёлтых листьев висели в воздухе.      

Здесь никто его не мог потревожить, и это было самым главным. Он был один в этом мире, а вокруг него –  космическая тишина…

Здесь время останавливало свой бег. Он находился в таком состоянии бесконечно долго. Организм работал на автопилоте и через определённое время сам постепенно пробуждался и возвращался в этот мир.

Интересно, что, когда он уходил в своё подземелье, то испытывал ощущение, что не спускается, а поднимается. Эта лестница вела его наверх в подземелье… Такое ощущение, вероятно, возникало потому, что сердце учащённо билось, мышцы напрягались перед тем как расслабиться. Может, поэтому и создавалось ощущение, что он поднимается, спускаясь в своё подземелье?

Чёрный свод того подземелья был усыпан яркими звёздами, которые светились, но от этого темнота только сгущалась. Его воображение было беспредельным. Он легко мог себя перенести во времена давно прошедшие или в те что наступят. Рисовал себе невероятные картины, и они оживали в его угасающем мозгу. Безмолвие, прохлада и едва заметное движение воздуха сопровождали его размышления… В этой кромешной темноте всё замирало и только пульсировала его мерцающая мысль. И чем глубже он погружался в это состояние, дольше в нём находился, тем всё реже и реже становилась эта пульсация, и он понимал, что когда-нибудь она совсем прекратиться и именно тогда он достигнет вечности…

А пока… А пока он любил погружаться в это состояние, размышлять о прошлом и будущем, смотреть на мерцающие звёзды, в свете которых темнота подземелья становилась лишь гуще.

Странно, как в том мире, где много света и ветер в лицо, быстро течёт время! Годы сбились со своего чеканного шага и, почувствовав запах крови, понеслись в бешеной гонке к финишу, как будто там, на финише, их ждал самый желанный приз. Человек склонен верить, но постоянные сомнения толкают его искать Истину.

Всё было как будто вчера. Рижская стиральная машинка с валиком для отжима белья – последний шик. Чёрно-белый телевизор «Рекорд», потом цветной телевизор «Радуга»! Сколько было восторгов! Чтобы заказать разговор с другим городом, шли на междугороднюю телефонную станцию, ждали час. «Кто ожидает Одессу, пятая кабина! Одесса – пятая кабина!». Фотоаппараты с цветной плёнкой – шик-модерн! Дома на зиму заготавливали картофель и лук, солили капусту, огурцы и помидоры… И все были довольны, хоть и не было такого выбора колбас, вин и других напитков, как сейчас. А уж если удавалось летом достать пиво, это был вообще праздник!

Линолеум на полу – это богатый дом!  В Новочеркасске, вспоминал Андрей Кузьмич, отапливались углём. Спускались в подвал, набирали в ведро уголь, дровишки и разжигали печь… Потом провели газ. Форсунки обогревали печь, и теперь уже не нужно было колоть уголь, глотать дым…

Холодильник «Дон», магнитофон «Весна», радиоприёмник «Спидола», автомобиль «Запорожец»! Это могли себе позволить не все. Считалось роскошью.

Всё приобретали по случаю. Там «выбросили» кухни из Сальска, мужские туфли… «По великому блату» он приобрёл свою первую портативную немецкую пишущую машинку «Эрика».

Интернета не было, мобильных телефонов не было, а для телефонных разговоров двушки, это такая монетка стоимостью в две копейки, опускались в телефон-автомат.

Всё это было и ещё многое, чего просто не упомнил.

Говорят, что колбасы были вкуснее, отношения людей чище, искреннее. Обыкновенная иллюзия, когда всё что было кажется красивее, лучше чем то что есть сейчас.

Но многое сохранилось и по сей день. Блат, взятки, телефонное право, управляемые суды, цензура, безграничная власть чиновников и животный страх перед всеми, кто обладал властью.     

Времена изменились, люди стали другими. Поэтому ему не было стыдно, он не боялся осуждений или упрёков. Он хотел своим примером показать, что всё возможно для любого человека, если он принимает решение изменить себя к лучшему! Правда, у него-то времени меняться уже не оставалось.

Нет! Он не хотел вернуться в ту жизнь, хоть в ней ему было и привычнее, и понятнее.

Перед его мысленным взором предстала осень. Жёлтый дождь листьев, сырость, заморозки.

Скоро зима.  Хотелось спать… Он знал, что скоро, уже очень скоро впадёт в зимнюю спячку и будет спать долго и сладко… И его больше не будут тревожить видения прошлого и несбывшиеся надежды…

Как бы ему хотелось, чтобы сыновья хотя бы попытались понять то, что он сейчас переживал. Но понимал – напрасные надежды. Они проживали свою жизнь.

По его мнению, жизнь, проведённая только в получении удовольствий, – пустая, и по прошествии времени человек, пресытившись удовольствиями, будет очень жалеть о бесцельно потраченном времени. Но вернуть уже ничего будет нельзя.

Чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, нужно иметь цель и к чему-то стремиться. И цель эта должна быть достойной, и стремление не должно ограничиваться одними удовольствиями.

 

     Андрею Кузьмичу жизнь представлялась кривой линией с пиками-датами, значимость которых была непонятна даже ему. Эти пики разнонаправленные: то вверх, то вниз. Кривая в последнее время плавно опускалась, всплески её становились всё менее выраженными, более пологими, и он со страхом думал о том, что будет, когда она превратиться в прямую? Понимал, что жизнь не остановится, но потечёт уже без него…

     Но пока самописец ещё чертил свои кривые PQRST, он жил. А пока жил, в его голове мелькали, как в калейдоскопе, отрывочные воспоминания.

     Почему-то вспомнилось далёкое детство. Эти картинки, как сверхновые звёзды на тёмном небосклоне, вспыхивали без всякой связи друг с другом.

     Вот он в большой комнате, которую они занимали, когда отец служил артиллеристом в Белоруссии. Потом его арестовали и они переехали в Одессу. С ними жила семья маминой сестры. Её муж ходил в зелёном френче, был ответственным партийным работником. Но вскоре и он попал в жернова и… повесился в ванной комнате…

     Через год отца выпустили, лишив звания и запретив служить в армии. С трудом ему удалось получить работу в школе. Андрей  помнил его полные страха глаза. Он замкнулся, старался меньше говорить, выглядел угрюмым и запуганным. Год тюрьмы сломил сильного и весёлого человека.

     Его осудили за недоносительство. Он присутствовал при разговоре, когда один из командиров усомнился в том, что Блюхер и Якир и в самом деле были врагами народа.

     Мать работала в школе учительницей. Андрей помнил, как на Новый год они ходили в Дом учителя и он выиграл в лотерею саночки. Сколько было радости! Шёл 1940 год! Уже фашизм топтал Австрию, Чехословакию, Польшу…Эти события на кривой его жизни никак не отразились. Андрей  был слишком мал, чтобы понимать, что происходит.

Он помнил, как с дворовыми ребятами играл «в войну». Никто не хотел «быть белым», потому считались: «На златом крыльце сидели…». Но почему-то так выходило, что ему всегда приходилось воевать за белых. А как воевать, если он всей душой был за «красных» и твёрдо знал, что они всё равно победят! Но делать нечего, и он играл за «белых».

Коренастый дворник в ватнике и валенках долбил наледь на ступеньках дома. С глухим стуком бил он лопатой по фальшивому мрамору лестницы. Время от времени он прекращал своё занятие и, опираясь на лопату, принимался угрюмо разглядывать худенького мальчика в детской шапочке, на которой красовалась большая красная звезда.

– И чо тэбэ носит? Ходь до хаты! Замэрзнэшь…

– Не-е… Не замёрзну… Я здесь на посту…

– Бачу що на посту? Ну-ну… – Дворник спустился на пару ступенек и снова застучал лопатой. Серое крошево льда брызнуло в стороны. – А ну-ка ходь или туды, или сюды. Мэне убираться потрибно! – подал он голос.

Андрей поднялся на несколько ступенек.

Дворник зло стукнул лопатой. Вместе со льдом, как показалось мальчику, откололся немалый кусок мрамора…

Потом вдруг вспомнилось, как они с матерью шли к её двоюродному брату. Внезапная гололедица превратила город в сплошной каток. Они шли медленно, осторожно переставляя ноги, балансируя, как канатоходцы, чтобы не упасть. С трудом добравшись до остановки трамвая, стали ждать. Трамвай вынырнул неожиданно. Дружелюбно распахнул двери. Они с трудом поднялись в вагон…

У дяди был сын, ровесник Андрею. Но он уже пиликал на скрипочке и знал какие-то стишки. Аккуратный такой, прилизанный. Когда дядя его ставил на стул, он звонким голосом пел:

 

                          Если завтра война,

                          если завтра в поход…

    

И дядя-инвалид, и вся его семья погибли в Одессе, когда город заняли фашисты…       

Всё это было в самом начале его жизненного графика.

 

Если пропустить все изгибы кривой и сосредоточить внимание лишь на последних её тактах, можно увидеть, скорее, почувствовать его пульсирующее старое сердце. Да и не мальчик он уже давно, а старый врач, проживший большую жизнь, в которой, как и на этой кривой, были всплески то вверх, то вниз.

Теперь, умудрённый жизненным опытом, он понял, наконец, что мечты о равенстве и братстве – не более чем красивая идея. Коммунизм – сказочка для дураков. И таких сказочек много. Рай, ад, тот Свет, параллельная жизнь, другое измерение… И все они ярко светят, на них слетаются безмозглые мотыльки… Между людьми будет вечно черта оседлости евреев, сословные различия российской империи, религиозные распри, мафиозные кланы, «железный занавес». Конечно, хотелось бы иного, но… если это и возможно, то не при его жизни…

Андрей Кузьмич понимал, что до того момента, когда его кривая станет прямой, не так уж много осталось. Нет, он не сопротивлялся неизбежному. Старался только свою роль в конце пьесы доиграть достойно. Но и это не всегда получалось…

За долгую жизнь он научился прощать. Прощать обидчику бестактную выходку, даже оскорбление. Прощать человеку, причинившему боль. Единственно, чему так и не смог научиться, так это прощать предательство. Оно нарушало гармонию его существования.

Его комплексы определяли и его поведение. Вечно сомневающийся, он говорил неуверенно, иной раз даже тихо. Общался с разными людьми и понимал: многие из них шагают на ходулях, хотят казаться умнее, чем есть на самом деле. Ему всего этого не нужно было.

Когда он, наконец, понял, что ему осталось совсем немного, мир для него как будто бы замер. Первое время он не хотел ни с кем общаться, отвечать на телефонные звонки. Сходил с ума от безумной, уничтожающей жалости к себе. Не мог спать, не мог есть, не мог ни о чём думать. Обида заполонила его сердце. Мир казался таким несправедливым и жестоким! Раздражали звуки и запахи, голоса и скрип кресла, в котором проводил большую часть дня. Он не пил, не курил и всё пытался понять, что ожидает его впереди, представлял жизнь после того, как его не станет, думал о детях, которые, как и прежде, будут собираться по праздникам вместе, пить вино из запотевших бокалов, париться в сауне, ездить на рыбалку, петь песни… Понимал, что всё так и должно быть. Жизнь без него должна быть такой же прекрасной… Только его не будет рядом… Смертельная, давящая тоска овладевала им. Он не понимал, что происходило, то ли сердце ныло, то ли голова болела. Обессиленно садился в кресло перед включённым компьютером и мог долго сидеть, глядя на светящийся экран монитора. Спустя полчаса ложился в постель, но заснуть не мог. В голове всё время крутились какие-то мысли: нужно переговорить… встретиться… сделать…

За окном начинало светать, а он пытался прокручивать в голове события уже произошедшие или те, что должны были произойти. Под утро засыпал коротким тревожным сном и вставал разбитый, с головной болью.

 

Вскоре, привыкнув к мысли, что всё рано или поздно оканчивается, он вышел на работу, где ничем не занимался, выполняя роль чучела на огороде, устраивал ненужные совещания, хорошо понимая, что люди делают всё правильно и лучше работать не могут. Всё казалось ему бессмысленным, ненастоящим. Его повышенная чувствительность изводила тех, кто был ему предан. Он придирался к тону, к тому, что они улыбались тогда, когда ему хотелось плакать. Потом казнил себя за это.             

     Он сидел перед монитором компьютера и ничего не видел. Неужели на него так подействовали последние события?!

Потом мысли уводили его в сторону от неприятных воспоминаний. Наверно, это и есть – защитная реакция психики?!

Он закрыл глаза, пытаясь вспомнить что-то весёлое из прошлой жизни. Мелькали картинки детства, юности, первых лет работы… Но снова и снова мысль упрямо возвращалась к невесёлой картине настоящего и тёмному будущему. Он пытался прислушиваться к ощущениям. У него ничего не болело, и ему казалось, что весь этот кошмар он себе придумал. Потом вдруг решал не думать о плохом. Вставал, делал несколько бодрых движений руками, но, почувствовав слабость, снова садился и уже ни о чём не думал.

– Нужно подписать договор, – услышал он голос сотрудницы. Взглянул на неё, словно впервые увидел.

– Это ты? Что нового? Как прошло вчера заседание?

Сотрудница начала рассказывать, восторженно отзываясь об участниках совещания.

– Ершов оказался таким остроумным, таким артистичным! Он так красиво говорил, цитируя огромные отрывки поэмы… Нет, он гениален!

Все эти восклицания его раздражали, и он не мог ничего с собой поделать… Ну, разве она была виновна в том, что ему семьдесят пять?! Что скоро занавес упадёт?

Он чувствовал, что характер его стал несносным. Раздражительность, несдержанность, озлобленность… Он понимал, что давно уже не живёт, а доживает.

Потом вдруг подумал, что не стоит на это обращать внимание. Когда это произойдёт, тогда и произойдёт! Зачем изводить себя и окружающих своими страхами. То, что должно произойти, – неминуемо произойдёт. Так чего же об этом думать!

Ему стало легче. Он взглянул в окно и увидел голубое небо. Боже, а ведь жизнь продолжается! Важно правильно её прожить в самом конце, понять истинную её ценность, определить, что ты оставил после себя…

         

В последнее время Андрей Кузьмич обратил внимание, что его кривая чутко реагирует на повышенные эмоции. Она реагировала на всё происходящее, как чувствительный прибор.

Полгода назад у него случился инфаркт. Он лежал в кардиологии, хватал воздух, как рыба, выброшенная на берег, обвешанный датчиками и капельницами, и старался ни о чём не думать. Но… не получалось. На ум приходили всякие мысли. Как это ни парадоксально, но люди, которые помогли ему понять то, что действительно важно, сами не понимали этого…

Тогда его не было на работе более двух месяцев. Когда же он вышел, с удивлением обнаружил, что его долгое отсутствие ничего не изменило. Все работали как работали… Наверное, никто и не заметил его отсутствия. Он почувствовал свою абсолютную ненужность. Но в тот момент он не стал останавливаться на этой мысли.

В тот день домой идти не хотелось.

Недавно ушёл из жизни его друг, весёлый «парень» семидесяти двух лет. Ушёл достойно, тихо, стараясь никому не быть в тягость.  И ему подумалось: почему люди не ценят того что имеют? Почему они всегда недовольны жизнью? Почему не замечают, что на улице светит солнце, не радуются весне, жёлтым листьям, первому снегу? Почему не улыбаются, когда слышат щебетание птиц, почему не берегут любовь и не дорожат теми, кто их окружает? А потом, когда кто-то уходит, дежурно плачут или курят в тишине, убеждая самих себя, что ни в чём не виноваты?

Вспомнилось из далёкого детства: «Мы за всё в ответе!». Наверно, это так.

     Снова и снова Андрей Кузьмич возвращался к навязчивой мысли о том, что – такова жизнь и нечего на неё жаловаться, тем более что осталось совсем немного. Скоро она уйдёт, но мир от этого не перестанет существовать.

     С его смертью на земле ничего не изменится. Просто океан вечности навсегда смоет своей холодной волной ещё одну песчинку. И подводя итоги, он понимал, что так ничего и не сделал в жизни. Хотя так сказать нельзя. Что ни говори, а сыновей вырастил. А это уже немало!

     Почему-то вспомнились больные, которые уходили из жизни в молодые годы. Разве они не хотели жить?! А сколько безнадёжно больных, мечтающих о том, чтобы скорее покинуть этот мир! И вообще, сколько пакости в нашей жизни! Оставленные дети, голодные больные старики, наркомания, алкоголизм…

     Андрей Кузьмич вдруг почувствовал ничтожность собственной проблемы…       

     Когда у человека любовь – хорошо, а когда есть настоящий друг, это ещё лучше. А когда есть любовь и друг, это и вовсе прекрасно! И даже если всё это в прошлом, хорошо, что оно было. Ведь можно прожить жизнь, так и не испытав этих чувств!  Прошлое всегда останется с нами!

     В этом году удивительно тёплая осень.

Однажды, когда он поднимался в своё подземелье, он почувствовал большую слабость. Прислонился к каменной стене и закрыл глаза. Отдышавшись, вскоре продолжил свой путь. Он знал, что там, наверху в подземелье, ему будет лучше. Там исчезнет боль и мысли станут ленивыми и вязкими. Цепляясь друг за друга, они будут плестись, плестись, и время остановится. А тишина заполнит каждую клеточку, и мысли его постепенно успокоятся и заснут…

«Я умру именно здесь», – удовлетворённо подумал он, и едва заметная улыбка тронула его губы.

Звёзды мерцали над головой. Сердце билось всё реже и реже… Видения менялись. Почему-то вспомнились страстные поцелуи и нежные объятия, и мелькнула мысль: хорошо бы, чтобы эти воспоминания были  последними, что связывает его с жизнью…

 

                         Я – ПРОТИВ!

 

                             Рассказ

 

Пётр Григорьевич Беликов сидел в последнем ряду большого зала для совещаний, куда его направили, так как председатель участковой избирательной комиссии ушла в декретный отпуск. Теперь он должен был слушать эту трескотню. Как всё надоело! Всё это напоминало ему недалёкое прошлое. «Под знаменем Ленина…».

Председательствующий что-то говорил о последних решениях, о том, что теперь Думу будут избирать на пять лет, а Президента на шесть… И это есть торжество демократии…

Пётр Григорьевич устал слушать эту чепуху. Какое к чёрту торжество демократии?! И чего здесь сидит? Лучше бы операцию Новиковой сделал. Заждалась, бедолага…

 

Пётр Григорьевич – хирург больницы скорой помощи. Работы там – не продохнёшь. Но вчера главный вызвал и уговорил его войти в участковую избирательную комиссию.

– Занят там ты будешь немного… Пойми, не пошлю же я туда алкаша Сердюкова! А Матвеев совратит председателя вашей комиссии. Он не пропускает ни одной движущейся цели. Нам не хватает только этого!

– Так она же в декрете. А областную возглавляет мужик.

– Он найдёт кого совратить! Гангстер, мать его…

– Но я же далёк от политики. Моё место у операционного стола! Да и больных много…

– Ничего. Молодые подсуетятся. И так до меня доходили сведения, что не даёте молодым оперировать. Им учиться нужно… Короче, иди! А за это…

И главный стал обещать златые горы и реки, полные вина. Но Пётр Григорьевич давно разучился ему верить. Не мальчик уже. Понимал что к чему.

И вот он сидит на очередном совещании и проклинает тот день и час, когда малодушно согласился и пошёл в эту комиссию.

Пока совещание не началось, какая-то белобрысая фурия стала громко разглагольствовать, что она видела в Америке, откуда недавно вернулась.

– Можете мне поверить, Модест Карпович, – обращалась она к соседу, но говорила так громко, что её все слышали, – американские ценности бедны нравственно! Да, да! Именно нравственно! При этом о стариках там заботятся!

– Если бы у нас не воровали, и у нас было бы не хуже, – буркнул Модест Карпович.

– У нас честный человек скорее исключение, чем правило, – вставила полная дама, сидящая сзади.

Пётр Григорьевич подумал: скорее бы началось, а то весь день коту под хвост! Как было хорошо, когда он никуда не входил и ни в чём не участвовал!

– Они думают, – продолжала  фурия, – что в США баксы валяются под ногами.

– А грамотность населения?! – поддержал разговор сосед слева. – Мы потеряли то, чем могли гордиться! А сейчас! В школе не могут даже научить грамотно говорить. Наши люди неразвиты! А ведь мы были самой читающей страной! Книги у нас печатались миллионными тиражами!   

– А мне они абсолютно чужды по духу, – продолжала белобрысая, что-то ища в своей сумочке, – я насквозь русская. Конечно, приятно, что тебе все улыбаются, что кондуктор в электричке говорит «спасибо», когда берёт мой билет, и вообще все люди доброжелательны и никто тебя не обматерит! Конечно, приятно жить без хамства! Но, не поверите, я так тосковала по России! Считала дни…

– И я то же чувствовала, когда была в Испании, – поддержала её дама, сидящая сзади. – Тосковала по русскому языку, по нашим просторам, по нашей земле. Да, да! Там и земля какая-то другая! Это еще классик сказал про «дым отечества» – лучше не скажешь!

– Я всё же думаю, – резюмировал Модест Карпович, – что негатив этот преодолим, верх возьмет если не здравый смысл, то хоть инстинкт самосохранения. Впрочем, тише, Юрьев идёт.  

Председатель областной избирательной комиссии, невысокий тщедушный мужчина с седой шевелюрой и низким скрипучим голосом, сразу перешёл к делу:

– Похоже, началась вторая фаза перестройки: если на первой демонтирован СССР, то сейчас перед нами стоит задача укрепить демократию и при этом сохранить наше государство сильным, чтобы людям в нём жилось хорошо! Сегодня делается всё, чтобы обеспечить права человека на счастливую и безбедную жизнь…

«Ну, всё. Это надолго, – подумал Пётр Григорьевич. – Вот влип, так влип!»

– Сейчас силами президента и его команды выстроена уже весьма жёсткая вертикаль власти, – продолжал председатель, – те, кто её строил, имели, надеюсь, самые добрые намерения по отношению к своей стране и народу. Но вот вопрос: кому достанется этот сверхмощный, а потому и сверхопасный инструмент?! В чьи, не дай бог, грязные лапы попадёт эта секира? Изменение срока полномочий Президента обеспечит преемственность выбранного страной курса. Разве это плохо? – вещал председатель областной избирательной комиссии. – Это необходимо объяснять населению. Народ требует от нас продолжить курс, выполнить план…

– Так, может, вернуть власть прежнему и объявить его пожизненным, – попытался разрядить напряжение молодой парень с ярко-рыжими волосами. – Чего тратить миллионы на выборы. Кризис…

– Сергеев, не умничай, это тебе не идёт, – прервал его председатель. – Здесь решаются серьёзные вопросы, а тебе бы только позубоскалить!

– А что?! Вручить кормчему руль, и в путь к победам демократии! – не сдавался Сергеев.

– Ты хоть понимаешь, что страна наша огромная. Не Грузия, не Латвия… Четырёх лет мало!

– А в США населения вдвое больше нашего. И если из этого исходить, то в Китае должен быть пожизненный срок. Нам до них как до неба!

Сергеев, словно подсмеивался над председательствующим. Но здесь вступила в разговор его соседка, эффектная блондинка с размалёванным лицом. Она давно уже заседала в этой комиссии и хорошо знала: всё будет, как сказал председатель. А он-то уж знает что говорить. У него сведения верные…

– Какая разница? – сказала она, обращаясь к возмутителю спокойствия. – Результат выборов известен ещё до выборов! Все эти сроки – формальность! Это как в жизни: сколько бы у меня ни было мужей, а всё равно есть и любовник!

– Как вы не понимаете, увеличения срока потребовал народ! Инициатива исходит снизу! – долдонил председатель.

– Да слышал я, – отмахнулся Сергеев. – Популизаторы кричали и о пожизненном сроке… Ведь нужен срок, чтобы исполнить всё что понаобещали…

Пётр Григорьевич слушал этот спор и наблюдал за спорщиками, как наблюдают за пинг-понгом. Подача, приём подачи, удар, отскок… Подумал: «А что? Больший срок – больше свободы и демократии? Реализовывать свою власть народ может только на выборах! А здесь наоборот: чем реже выборы, тем больше власть народа! Чепуха!».

– Люди не ходят на выборы потому, что всё предсказуемо. Это не выборы, а назначение… – продолжал Сергеев.

– Ты говори, да не заговаривайся, – прикрикнул на него пожилой мужчина, представляющий в комиссии старую гвардию, привыкшую к строгой дисциплине.

– Нет, в самом деле, – не унимался тот, – чего ходить на выборы? Неопытный народ чего доброго не за того проголосует. Что важнее: хорошая жизнь с хорошим президентом или честный подсчёт голосов? Арифметикой сыт не будешь! Но нашим умельцам несложно доказать, что дважды два – пять! Несложно, если сделать только маленькое допущение…

Председательствующий не хотел резко прерывать это словоблудие, чтобы не возбуждать против себя противников. Поговорят-поговорят и забудут… Выборы такие какие есть, и мы их не изменим. Ничто не изменится, если даже в какой-нибудь участковой комиссии проголосуют не так как нужно. Только неприятностей будет много…

– У сильного всегда бессильный виноват… – тихо проговорила блондинка с размалёванным лицом. – Не будьте ягнёнком, а то уволокут в лес…

– Уволокут… – сказал рыжий и на какое-то время затих.

Председательствующий продолжал:

– У нас таких горлопанов – хоть отбавляй! Требуют по всякому поводу референдумы. Говорят, что это и есть демократия. А того не понимают, что каждый такой референдум, каждые такие выборы – это сотни и сотни миллионов народных денежек.

– А в Швейцарии ежегодно три-четыре референдума! Что решат – то власть и исполняет. Плохо исполняет – её переизбирают.

– Сравнил Швейцарию и Россию!

– Нет, вы мне скажите, – не унимался рыжий. – Увеличение срока полномочий – это польза или вред?

– По нашему убеждению – польза! Чего ты сравниваешь нас со Швейцарией?!

– Почему только со Швейцарией. В Соединённых Штатах конституции более двухсот лет, а у нас за сто лет – уже седьмая! В США – сорок четвёртый президент. У них правители меняются, а Конституция остается. А у нас правители остаются и меняют Конституцию.

Пётр Григорьевич подумал: «Стабильность разная бывает. Стабильно растущая опухоль скоро становится неоперабельной».

Председательствующий стал терять терпение. Этот спор несколько затянулся. Нужно было с самого начала прервать демагога! Остальные члены комиссии безучастны. Опытные. Знают, что проголосуют так как нужно. А этот… Откуда он? Кажется, из какого-то института… Гнилая интеллигенция!

Между тем Сергеев продолжал:

– Но когда мы сравниваем себя с Америкой, то забываем важнейшее. Мы стартовали не вместе. В момент образования США у нас была тысячелетняя культура – театр, поэзия, Академия наук, роскошные дворцы Петербурга и фонтаны Петергофа – на дворе был Золотой век Екатерины Великой. Америка начала с нуля: дикари, ковбои, рабы, суд Линча, грабежи и золотая лихорадка.

– Да, но на нашей земле было столько войн!

– Войны были и у них. Отчего ж они нас обогнали? Не оттого ли, что нами последние три века правили пожизненные владыки? Под их властью людей у нас погибло больше, чем от внешних агрессоров.

– Но разве не является прекрасным доказательством нашей демократии то, что партии, преодолевшие пятипроцентный барьер, будут допущены в Думу? Теперь здесь будет представлено большее число избирателей!

– Не смешите! Что за милость такая? Два депутата даже слова никогда в Думе не получат! К трибуне прорываются только члены фракций. Зато они получат личный комфорт, приличную зарплату, неприкосновенность… и будут создавать видимость оппозиции. А что стоит закон о партиях, когда государство вмешивается в их жизнь и диктует, сколько лет можно руководить партией! Ведь лидер партии – идейный вождь, а не государственный служащий!

– Ну, хватит! Поговорили, и довольно. Вы можете говорить что угодно, а я знаю, что там, наверху, всегда правы!

Председательствующий решил прекратить спор и спросить своих коллег, поддерживают ли они предложения Президента.

– Всегда правым бывает только Бог… – грустно резюмировал Сергеев.

– Правильно. А Бог правит вечно! Я надеюсь, что мы все поддерживаем намеченные преобразования и дополнения в Конституцию?

Он внимательно оглядел присутствующих и остановил взгляд на Петре Григорьевиче, всё заседание не проронившем ни слова.

– Я – против! – сказал Пётр Григорьевич и добавил: – Понимаю, что моё мнение мало кого интересует, потому считаю всё здесь происходящее – словоблудием и больше не хочу участвовать в этом. Прошу меня освободить от обязанностей члена участковой избирательной комиссии. У меня времени нет заниматься этим. Мне нужно к больным…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

           ПЕРВАЯ ПУБЛИКАЦИЯ

 

                            Рассказ

 

В воздухе морось. Дождя не было, но всё вокруг было мокрым и скользким. В грязном небе висела блёклая луна. Лениво лаяли бездомные собаки. Шипели колёса автомобилей, мчащихся по улице.

Антон стоял перед зеркалом с бокалом в руке и пытался чокнуться с отражением.

– Будь! – кратко произнёс он. – Только не зазнавайся! – Потом повернулся к окну и, вновь увидев свою физиономию, удивился: – О! Ты уже здесь! Молоток! Давай выпьем! Есть повод. Что ни говори, а я всё же показал им, чего сто́ю!

Отхлебнув глоток, он покачнулся, пихнул ногой стоящее у него на пути кресло и свалился на диван.

– О, бля! Кажется, я того… Ну, ничего. Сегодня можно. Сегодня всё можно! Победителей не судят!

Он попытался сесть, но это удалось не сразу. А когда сел, мутным взглядом окинул комнату. На полу валялись какие-то бумаги, газеты, папки. Наконец, его взор остановился на газете, которую он искал. Антон с трудом поднял её и стал смотреть на заметку, подписанную его именем.

– Во! Это вам не репортажик! Это – статья, и многим она придётся не по вкусу… А мне по барабану! Мы за правду! Нет, мы не ра-бы, ра-бы не мы! Поэтому нужно ещё выпить… – Антон с трудом встал, подошёл к столу и вылил остатки коньяка в бокал. – Пить так пить… Хорошо, что Маша на дежурстве, а Светочку забрали родители. Сегодня я свободен и счастлив! А завтра… Впрочем, посмотрим, что будет завтра. Ну, Антоша, твоё здоровье, – сказал он отражению и осушил бокал. – А как вы думали, даром, что ли, я штаны протирал в архиве? Теперь повертитесь… Прокуратура заинтересовалась, а это значит, что недаром… нет, недаром Москва, спалённая пожаром, французам отдана!

     Антон поставил бокал на стол и с сожалением посмотрел на пустую бутылку. Но делать нечего. Не идти же за выпивкой на ночь глядя! Да и не такой уж он алкаш, чтобы не остановиться…

     Приоткрыл форточку и, пользуясь тем, что был в квартире один, достал сигареты. Обычно дома не курил. Но сегодня был особый случай. Дочери дома не было. Жена на дежурстве, так что никто ему не мешал отвязаться по полной!

     Закурил, но дым почему-то не уходил в форточку, а оставался в комнате. Тогда он приоткрыл окно и прилёг на подоконник, выпуская дым на улицу. Свежий воздух, моросящий мелкий дождик быстро отрезвили его. Мысли стали более ясными. Только что ему казалось, что он может свободно парить в воздухе, перепрыгнуть с подоконника на ветку тополя, а теперь удивлялся этим мыслям. Только что можно было всё… Но кому это надо? А теперь… нужно закрыть окно и идти в комнату. Что он и сделал.

     Антон привык разговаривать сам с собой. Шутил: «Приятно беседовать с умным человеком!».

     – А что?! Это вам не тру-ля-ля! Это статья, которую нельзя будет просто не заметить. И подпись под ней… Нет, это не тру-ля-ля!

     Он ещё раз с сожалением взглянул на пустую бутылку и вдруг вспомнил, что в холодильнике стоит остаток водки. Вчера не допили…

     Антон резко встал и чуть не упал. Закружилась голова.

     – О-ля-ля! А мы расставим руки, чтобы легче было держать равновесие! Как делают канатоходцы. Вот так…

     Он прошёл в кухню, открыл холодильник, достал бутылку и тут же приложился к горлышку.

     – Я должен налакаться! – бормотал он. – Заслужил! А завтра в редакции все будут со мной раскланиваться! «Здрасте, Антон Терентич! Читали! Прекрасная статья! Молодцом!». И Главный будет ручку пожимать… «Мы ждём от вас подвигов… Пишите! Это у вас хорошо получается!». А я так это легко, с улыбочкой отвечу: «Это мы могём! Нет проблем!».

В киоске газета разойдётся в миг! Главный будет решать вопрос о дополнительном тираже! «Вот что значит материал Антона Терентича!».

Он вздохнул… Потом кое-как снял туфли, упал на диван и заснул.

 

Проснулся рано. На улице было ещё темно. Взглянул на часы. Половина седьмого. Раннее утро, чистое, не омрачённое ничем. Как хорошо жить! На дворе сыро и плаксиво, а настроение хорошее. Только голова болит и хочется пить.

«Вчера я точно перебрал… Обрадовался, идиот! Стыдно за вчерашнее, но не помню перед кем... И чему радовался?! Сейчас только начнутся проблемы! Недаром Маша говорит, что мне пить нельзя, так как при увеличении градуса даже углы тупеют. Тоже мне математик! Она же доктор! Хотя что правда, то правда, у меня вчера было много градусов!.. Чёрт, как же голова болит! И чего я вчера на этот случай не оставил хотя бы пару глотков… Вот тупой, так тупой! Пойду хотя бы водой горло промочу!».

Антон долго пил воду прямо из-под крана, потом подошёл к окну и посмотрел на улицу. Дождик перестал, но все предметы светились холодным светом. Взглянул на небо. Прямо перед ним повисла круглая луна.

– Чего пялишься? – сказал он ей. – У меня голова раскалывается! У-у-у, чёрт, это ж надо было так вчера наклюкаться! Главный, тот заметит сразу… – Прошёл в ванную и стал под холодный душ. – У-у-ух! Хорошо!

Потом долго растирал тело полотенцем, оделся и пошёл  варить кофе.

 

Ещё несколько дней назад в одну из безысходных промозглых ночей шёл снег. Стало холодать. Но потом наступила оттепель и заморосил дождик. Унылые, отсыревшие за осень скамьи спали теперь, укрытые жёлтыми мокрыми листьями. Но ветер делал оттепель эфемерной. На улице было холодно.

     Когда Антон вышел из дома, на сине-чёрном небе висел огромный белый блин луны. На серые улицы опустился туман, и машины медленно пробирались вперёд, словно на ощупь. Впрочем, быстро они ехать не могли. На улице вытянулась огромная колонна. Утренние пробки вынуждали Антона выходить за час до работы, хотя в обычных условиях на машине до редакции было не более пятнадцати минут хода.

     На работу пришёл одним из первых. Включил компьютер и стал просматривать почту. Пока никаких откликов на его статью не было. 

     В этой комнате сидело семь молодых сотрудников газеты, как любил говорить Главный – их смена. Молодёжь входила, шумно здоровалась, весело переговаривалась, рассказывала последние новости, соревнуясь в остроумии.

     – С женщиной спорить что поросёнка стричь – шерсти нет, а визгу много... – говорил фоторепортёр Мишаня Косте, ведущему спортивные новости.

     – Ты никак не можешь сменить тему, – бросила пышная блондинка. – Лучше скажи, как отличить левую ногу от правой?

     – Милочка, как говорят у нас в Одессе, ты меня прямо-таки удивляешь! Чтобы отличить левую ногу от правой, нужно помнить, что на левой ноге большой палец справа!

     – Умник! И откуда у тебя такие познания в анатомии? Видимо, ты, Мишаня, раздеваешь свою натуру?

     – Знаешь, что я тебе таки скажу, Милочка? Путь к сердцу мужчины лежит через желудок. Так слушай сюда! Все женщины – язвы! Впрочем, чего это всё обо мне да обо мне? Вот Антоша здесь сидит как именинник. Ты чего это сегодня, тебя-таки не узнать!

     – Не трогай его. Он именинник. Главный его будет гладить по животику…

Антон промолчал. Он вспомнил, что Главный долго волынил, прежде чем дал добро на публикацию. А теперь нужно будет отбиваться и справа и слева. Но зато теперь будут говорить о его статье, спорить с его аргументами, ругаться… Впрочем, могут и морду набить. Далеко не всем приятно, когда про них говорят правду.

Антон посмотрел вокруг невидящими глазами и, не проронив ни слова, уткнулся в материалы очередной статьи. Он задумал целую серию разоблачений и боялся, что ему не дадут исполнить намеченное.

Вторая статья должна была быть о состоянии здравоохранения. Его интересовали частные лечебницы, фальшивые лекарства, знахари, экстрасенсы, снимающие порчу. Но статья должна быть не вообще, а на конкретном материале. Поэтому он уже не первый день, вооружившись письмом Главного, ходил в УВД, притворившись пациентом, посещал частные лечебницы. Он считал себя совершенно здоровым, но, как оказалось, сильно ошибался. В одной клинике у него нашли кисты в печени, в другой – простатит, в третьей – тяжёлую форму астигматизма и близорукость. И везде требовалось срочное лечение и даже операция!

«Глупо просто рассуждать на эту тему, – думал Антон. – Уж очень она избитая. Это всё равно что рассуждать о звёздном небе, о тайнах мироздания, о бесконечности космоса…».

– Какое сегодня число? – спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Первое декабря. Понедельник… Ты что, от счастья за временем не следишь? Пошли на летучку. Сейчас тебя вернут на грешную Землю. – Милочка взяла папку и посмотрела на обитателей комнаты. – Вы идёте?

– Человек не создан для работы, он от неё устаёт.

Мишаня тоже встал, захватив снимки, чтобы при случае показать их Главному.

– После выходных ты уже устал? Не морочь… Поехали! В жизни всегда есть место подвигу.

     – Надо только быть подальше от этого места, – улыбнулся Мишаня.

     Антон собрал бумаги, взял папку, и шумная компания вывалилась из комнаты.

– Мишаня, – тараторила Людмила, – я даже не могла предположить, что Антон способен разродиться такой заметкой! Недавно пришёл к нам, и уже… А Лена? Сто лет её знаю. И, по-моему, никогда она так не писала… душевно, что ли.
           Мишаня вместо ответа наклонился к спутнице и поцеловал её в шею.

– Ты-таки всегда права, Милочка!

Девушка хихикнула и на мгновенье прижалась к огромному Мишане.

Лифт пополз вниз, издавая противный скрип. Он навевал нехорошие мысли.

– Нас семь, а лифт рассчитан на четверых, – заметил пессимист Саша. Его чёрные глаза, чёрная бородка и чёрный свитер казались атрибутами того же пессимизма: мол, вы видите, что всё чёрное? Ну, так  и отстаньте от меня.

– Вот бы застрять, – заметил Мишаня. – Ничего хорошего от Главного я не ожидаю.

Вдруг лифт дёрнулся и замер.

– Ну вот! Накаркал… И что теперь?..

– Милочка, не суетись под клиентом! Сейчас вызовем лифтёра.

Людмила  истерически хохотнула.

– Какая прелесть! Мы застряли в лифте! – она захлопала в ладоши.

– О, господи, – вздохнул Саша. – Не люблю лифтов…

– Хочется на воздух…

– Никогда ещё не застревал в лифте, – заметил Костя.

– А я знаю, почему мы застряли, – тараторила Людмила. – Из-за меня! Сегодня не мой день. Утром я пришла на работу и обнаружила, что дома забыла статью, над которой корпела полночи.

– Ночью спать нужно…

– Было бы с кем… Фу, как жарко…

Антон обречённо молчал. Саша вздохнул и закатил глаза. Людмила его слегка раздражала.

– Если жарко, сними кофточку, – сказал он ей и погрузился в прострацию. Он всегда медитировал.

Костя принялся нажимать на все кнопки подряд. Наконец, раздался голос лифтёра:

– Да?
           – Мы застряли в лифте, – объявил Костя.
           – И что? – уточнил лифтёр.
           – Ничего. Выпустите нас.
           – Сколько вас человек?
           – Че…
           – Семь! – хором ответили узники.
           – Жаль, что не десять, – съязвил  лифтёр. – Ждите…
           И дальше – наступило забвенье…

– Чёрт возьми, –  проговорила Людмила обеспокоенно, – Мы можем опоздать на летучку! Что бы нам сделать, чтобы они поторопились? – И вдруг громко закричала: – Насилуют!

Дружный хохот заставил лифтёра поторопиться. Он пришёл и освободил всех из плена.

 

В кабинете Главного по оконному стеклу сползали, собираясь в ручейки, капли дождя. Лампы дневного света делали всё холодным и белым. В углу стоял огромный фикус, листья которого уборщица ежедневно протирала влажной тряпочкой. Потому они неестественно блестели. В кабинете было накурено, несмотря на раннее утро, и на стене висела табличка: «У нас не курят!».

– Рассаживайтесь, – сказал Главный, и летучка началась.

Антон ожидал, что Главный обязательно отметит его статью во вчерашнем номере, но он почему-то молчал. Его интересовали материалы о предстоящих выборах в каком-то районе, как промышленность города реагирует на мировой финансовый кризис, предстоящий приезд в город знаменитого поэта и многое другое, но совсем не то, что сейчас волновало Антона.

     – Пётр Николаевич, вам придётся сегодня поехать на Ростсельмаш. Там ожидаются массовые сокращения. Вечером материал должен лежать у меня на столе. Вера Васильевна! Недаром съездили? Понимаю, что командировка была не самой приятной. Но надеюсь, вам удалось взять интервью и сделать снимки?

     Вера Васильевна кивнула.

     – Я верил в вас! Спасибо. Свой материал тоже ко мне на стол! Вам, Людмила Павловна, нужно внимательно следить за письмами в газету. Напишите сами что-нибудь умное и потом остроумно ответьте… Мне вас учить нужно? Но ни в коем случае нельзя сеять панику. Паника никому не нужна! Михаил! Где обещанные снимки?

     – Я принёс. Взглянете сейчас?

     – Оставь. Посмотрю позже.

 

     Когда летучка закончилась, настроение у Антона было пасмурным. «Мир рухнул, а я так и не услышал грохота! И что мне делать? – думал Антон. – Может, мои материалы и не нужны газете. Сейчас кризис. Голова болит о другом! Как не понимают эти запрограммированные типы, что, может, то, о чём я пишу, и привело к кризису…

 

     День прошёл тускло. Все куда-то торопились, кто-то играл на клавиатуре компьютера Первый концерт Чайковского, а Антон после обеда собрал бумаги со стола, захватил с собой блокнот и, не говоря ни слова, вышел из редакции.

     «Кризис кризисом, – думал Антон, – а дело нужно делать!».

     Он пошёл в УВД и несколько часов общался с оперативниками, занимающимися фальшивыми лекарствами…

     В декабре темнеет рано.

Антон шёл по промокшему от дождя городу и не знал куда себя деть. Ничего не хотелось делать. «Сейчас бы выпить пару кружек пива, – подумал он, и зашёл в бар.

Стройный брюнет с аккуратно подстриженными усиками скучал у стойки. Он привычными движениями протирал бокалы и с надеждой посмотрел на вошедшего.

Антон сел на высокий хромированный стульчик, бросил:

– Сто граммов «Кристалла» и кружку пива…

Бармен поставил перед ним рюмку водки и бокал пенящегося пива.

Антон выпил и почувствовал, как приятное тепло разливается внутри. Отхлёбывая мелкими глотками пиво, следил за шестом, вокруг которого заученно и лениво извивали свои тела полуголые танцовщицы. 

– Даже не вспомнили… – с горечью прошептал Антон. Было обидно до слёз… – А ведь статья – бомба! Так стоит ли уродоваться?! Рисковать? Я дочку уже неделю не видел! Нет, с меня хватит! Буду писать информашки. В город приехал известный дирижёр. Ах, как интересно!

Он заказал ещё сто граммов «Кристалла».

– Вы слышали, что к нам приезжает известный итальянский дирижёр? – спросил он бармена.

– Мне как-то не до дирижёров. У нас здесь свой цирк.

Когда Антон вышел из бара, на улице было совсем темно. Дождь лил сплошным потоком. В ботинках хлюпала вода. Брюки неприятно прилипали к ногам. Он перепрыгивал через лужи, оступался, потом равнодушно шёл по воде. Ноги всё равно были мокрыми. Холодный свет фонарей делал окружающие предметы сказочными. Антон шёл по тротуару, старательно избегая островков света, которые создавали вокруг себя уличные фонари. Он чувствовал, как с каждым пройденным метром с пугающей неизбежностью теряет над собой контроль, и продолжал двигаться дальше скорее по инерции, описывая заданную траекторию.

     Антон шёл в сторону автобусной остановки. Стиснув зубы, глядя под ноги, не останавливаясь, он пробирался вперёд, не обращая внимание на дождь, словно бежал от себя, от досады, от безысходности.

     В салоне автобуса было много народа и он стоял, плотно прижатый с одной стороны к пышной даме, а с другой – к белокурой девушке. «Сейчас они меня отожмут…» – подумал Антон. Было ощущение, как будто все эти чужие жизни ему совсем не безразличны. Нет, он должен продолжать то что начал. Кризис – это, конечно, важно. Только в жизни люди сталкиваются с обычными вещами. А фальшивые лекарства и колдуны были и до кризиса.

     Дождик прошёл, но ветер усилился.

     Дом Антона возвышался над музеем, демонстрируя торжество строительных возможностей двадцать первого века. Но что странно: двери парадных уже покосились, штукатурка осыпалась, подходы все в рытвинах, заполненных водой. А музей как стоял двести лет, так и стоит…

     Когда Антон подошёл к своему подъезду, он почувствовал, что промёрз, и решил сразу принять горячий душ. Обшарпанные стены, потёртые мысли, сырые от бесконечных дождей воспоминания. Он выпил, чтобы не упасть с обветшалого моста, перекинутого через пропасть из вчера – сразу в завтра… Иррациональная реальность, абсурд… Как Главный мог ни словом ни обмолвиться о его статье?! Или она не стоит того, чтобы о ней говорить? Тогда, почему он дал её в номер? Нет, здесь без пол-литра не разобраться! 

Антон не стал дожидаться лифта и поднялся по лестнице на свой этаж, подошёл к двери и нажал звонок. «Светочка уже, наверное, дома, – подумал он, – а я так и не купил ей обещанную куклу…».

 

 

 

 

      ИСТОРИЯ ОДНОЙ ТРАГЕДИИ.

 

                                Рассказ

 

Матч заканчивался не так, как хотелось бы Денису. Москвичи буквально разгромили местную команду. Публика на трибунах была взвинчена. Несколько подвыпивших подростков свистели, ругались, искали, на ком бы выместить свою досаду.

Денис, стиснутый со всех сторон выходящими со стадиона людьми, работал локтями. Серёга, с которым он пришёл на стадион, отстал, и теперь в этой толчее встретиться у них шансов не было.

Стемнело, и чтобы скоротать путь, Денис решил идти напрямик по рощице к гостинице малых форм, затем перейти мост через Тузловку, а там до дома рукой подать.

Но не успел он сделать и двух десятков шагов, как услышал за собой погоню. Это были те самые парни, которые искали приключений. Понимая, что их много и связываться с ними уж точно не стоит, Денис ускорил шаги. Но преследователи стали его настигать. И тогда он побежал. Бежал легко и быстро, едва разбирая тропинку. Было темно и сыро. Ветки кустарника хлестали его по лицу, но он продолжал бежать, наугад определяя направление. И вдруг со всего маху налетел на дерево, упал и чуть не потерял сознание. Полежав на земле несколько минут, он попытался встать. Сильно болела нога, и он едва мог идти.

На следующее утро колено распухло.

– Ты чего лежишь? – спросила его мать. 

– Я сегодня в школу не пойду.

– У меня нет времени с тобой разговоры разговаривать. Будешь дома или намылился к Серому?

– Ни к кому я не намылился. Буду дома.

– Ну, хорошо. Я пошла. На обед борщ разогрей…

– Ма, а когда батя должен вернуться?

– Обещал в понедельник…

Нина Васильевна ушла на работу, даже не поинтересовавшись, почему сын вдруг решил не ходить в школу. Правда, такое бывало. Например, когда он хотел лучше подготовиться к контрольной по математике, мог пропустить историю, биологию, литературу. Нина Васильевна не очень-то вмешивалась в жизнь сына. На руках у неё была ещё двенадцатилетняя Мариночка. Та вставала раньше всех. Надевала с приготовленное с вечера платьице, собирала портфель, завтракала и выходила из дому. Училась она хорошо, в школу шла с желанием, и в этом отношении с нею проблем не было.

Оставшись один, Денис с трудом положил ногу на одеяло и стал рассматривать ушибленное место. Раны не было.  Небольшая припухлость и покраснение.

 «Чего ж так болит? – подумал Денис, поглаживая ушибленное место. – Неужели трещина? Если бы был перелом, я бы и до дома не дошёл!».

К одиннадцати боль стала такой, что он уже терпел с трудом. Решил пойти в поликлинику. Но как до неё добраться? И помочь некому. Серый в школе.

Он вспомнил, что в кухне за буфетом стояла палочка отца. Когда-то он подвернул ногу и целую неделю ходил с этой палочкой. Добравшись до кухни, Денис нашёл её, оделся и заковылял в поликлинику.

        

– Что случилось, Кузнецов? – спросила рыжая женщина в белом халате, листая историю болезни.

– Бежал, ударил ногу… Наскочил в темноте на дерево…

– Хорошо, что не голову! Иди за ширму, показывай!

Денис прошёл за ширму, снял обувь и поднял штанину.

Врач что-то писала. Потом подошла к нему, поглядела на ногу и, не найдя ничего страшного, успокоила:

– До свадьбы заживёт!

– Болит сильно…

– А как ты хотел? Ушиб надкостницы! Это тебе не халям-балям!

– Ушиб надкостницы? Это что?

– Это ушиб надкостницы? Что тут скажешь? На рентген пойдёшь.

Доктор записала что-то в истории болезни и приказала медсестре сопроводить больного в рентгенкабинет.

Через пятнадцать минут они вернулись. Медсестра, светловолосая девушка ненамного старше Дениса, подала доктору рентгенограмму, говоря:

– Марина Николаевна сказала, что ни перелома, ни трещины нет. Ушиб…

– Вот и ладушки! А теперь, мой юный герой, пойдёшь на физиотерапию. Я же сказала, что до свадьбы заживёт!

Целую неделю Денис аккуратно ходил на физиотерапию, принимал таблетки. Приехавший из командировки отец забил тревогу, так как боль у сына усиливалась, он похудел, побледнел, целыми днями сидел в кровати и поглаживал ушибленное место. Василий Петрович повёз сына в травматологическое отделение городской больницы, где ему повторно делали рентгеновские снимки, потом собрали консилиум, снова смотрели и щупали ногу и, наконец, пришли к выводу, что требуется консультация онколога.

Денис мало понимал, о чём речь, а отец, услышав заключение консилиума, побледнел.

– Всё так серьёзно? – тихо спросил он.

– Более чем, – ответил травматолог. – Не тяните…

Через день Дениса осматривал онколог. Он почему-то заставил его снять штаны, долго что-то прощупывал в паху, потом смотрел рентгенограммы, и, наконец, произнёс:

– Вам придётся задержаться. В тринадцать часов я покажу мальчика на консилиуме. Дело достаточно серьёзное…

На консилиуме несколько врачей осмотрели Дениса, потом попросили  выйти.

Председательствующий, пожилой мужчина с морщинистым лицом и грустными глазами, сказал отцу:

– Василий Петрович? Так, кажется? Должен вам сказать, что положение мальчика очень серьёзное. Мы подозреваем одну из самых злокачественных опухолей – саркому. Нужно, конечно, ещё провести дополнительные исследования, но мнение наше единодушное: мальчика нужно госпитализировать, проводить обследование и потом приступать к лечению. Терять время мы не имеем права.

Василий Петрович что-то говорил, о чём-то спрашивал, потом вышел к сыну и уговорил его лечь в клинику.

 

Обследование подтвердило самые страшные подозрения.

Денис лежал в небольшой палате и не мог ни о чём думать. Болела нога. Он похудел, побледнел. Чтобы уменьшить боль, садился в кровати, сгибал ногу в колене и так сидел. Ему казалось, что боль в таком положении уменьшается.

Каждый день к нему приходили родители. Мать постарела, осунулась, но, приходя к сыну, старалась не показывать своей тревоги. Отец всё больше молчал. А через неделю сказал, когда они остались в палате вдвоём с Денисом:

– Врачи настаивают на ампутации…

– Ты что?!

– Сынок! Заболевание очень опасное. Нельзя тянуть.

– Но, как же я? С одной ногой?

– Нужно сохранить жизнь! Ты всегда мне верил…

Денис долго молчал. Потом тихо произнёс:

– Нужно так нужно… Больно не будет?

– Под наркозом… Больно не будет…

 

За окном палаты была видна церквушка, которую выстроили прямо во дворе онкологического института. Солнце отражалось на куполе её, и лучи освещали палату, в которой находился Денис, а он, никогда не задумывающийся о Боге, подумал, что если Он есть, то непременно пожалеет его и поможет…

Его стали готовить к операции. Вокруг суетились врачи, медицинские сёстры. Снимали кардиограмму, брали анализы крови, капали какие-то растворы. На третий день утром Денису ввели лекарство, и больше он ничего не помнил…

Проснулся в большой светлой палате, где лежало ещё трое больных. Понял: он в реанимации. Взглянул над собой: над ним возвышалась капельница. Ноги были укрыты простынёй, и он попробовал пошевелить пальцем больной ноги. Подумал: «Ногу не ампутировали? Почему?».

 Но в том месте, где должна была лежать его больная нога, под простынёй ощущалась пустота, хотя ногу он чувствовал. Но задуматься над этим не было времени. Подошла сестричка и сделала укол. Денис снова провалился в сон.

 

В реанимации он пролежал две недели. Операция, по словам лечащего врача, была очень травматичной. Всё это время родителей к нему не пускали. Но как только его перевели в отделение, они пришли. Мать постарела, поседела. Да и у отца на висках появились седые волосы. Денису их стало жалко, и он изо всех сил старался не жаловаться на всё ещё нестерпимые боли.

– Как ты, сынок? – спросила Нина Васильевна, и Денис через силу улыбнулся.

– Ничего! Всё будет хорошо. Самое страшное позади!

– Да, сынок. Теперь тебе нужно выздоравливать… Кушать нужно лучше. Ты же любишь мои котлетки. Я принесла тебе пюре и куриные котлеты…

– Не сейчас. Потом…

– Нет, я хочу тебя покормить…

Нина Васильевна достала из сумки термос, выложила на тарелку горячее пюре, котлеты и протянула ложку ко рту Дениса.

– Ну, что ты?! Я сам…

Он взял ложку и стал есть.

Василий Петрович молча глядел на сына, и в глазах его стояли слёзы.

Через несколько дней Денису принесли костыли, и лечащий врач стал обучать его ходить.

– Ты только не торопись. Сейчас всё как в первый раз. Голова не кружится?

– Нет. Но я боюсь упасть…

– Смелее. Я рядом. Вот так. Молодец…

Через неделю Денис вполне уверенно ковылял по коридору.

 

Прошло полгода. Денис вполне свыкся со своими костылями, много читал, смотрел телевизор, но на улицу не выходил. Не то чтобы ему было тяжело ходить. Он стеснялся, не хотел видеть жалость в глазах своих ровесников.

К нему приходили из школы, предлагали помощь, но Денис, стараясь не смотреть на товарищей, упрямо твердил:

– В школу ходить не буду. Подготовлюсь и сдам экзамены экстерном…

За этот год он стал молчаливым и задумчивым. Ощущение своей неполноценности родило в нём чувство беспомощности и усталости от жизни. Он не думал о смерти, не думал о том, что его ждёт. Больше всего сетовал на то, что ему не повезло. Вот если бы он тогда не побежал, не наткнулся на то дерево, не ушиб ногу…В школе он был в середнячках. Никогда ничем не выделялся, ни с кем особо не дружил, если не считать Сергея Солнцева. С ним они могли часами фантазировать, мечтать о будущих подвигах, делиться впечатлениями от новенькой, которая вскружила голову даже Валентину Сереброву, известному в школе сердцееду.

Но теперь Денис ощущал себя проигравшим. Не было сил противостоять нагрянувшим на него несчастьям.

Меньше всего он думал о школе. Он знал, что если захотеть, то вполне можно сдать экзамены экстерном. Нет, он не завидовал фальшивым отличникам, которых за уши тянули на медаль. В школе на отметки влияли и богатые родители, и умение вовремя поднести подарочек учительнице. Противно…

Дениса не привлекали девчонки. Серый, тот крутил любовь с Веркой Поповой. Однажды он хотел рассказать Денису об их кувырканиях, но тот его грубо прервал:

– Заткнись! Чего треплешься?! Мне это неинтересно!

С тех пор разговоров на эту тему не было.

Денис никогда не относился к одноклассникам равнодушно. Любил их или ненавидел, а чаще всего и то и другое вместе. Был таким как все. Так же зубрил тригонометрические формулы, читал мало интересные ему произведения, дрожал на контрольных. Но в отличие от других, переживал всё внутри себя, не демонстрируя переживания окружающим.

 

Не прошло и года, как при очередном профилактическом обследовании у него обнаружили затемнение в левом лёгком. Врач, миниатюрная женщина, сделала снимки и, попросив Дениса подождать, вышла проконсультироваться с коллегами. И снова всё завертелось, закружилось. Консилиум врачей рекомендовал провести химиотерапию. Дениса снова уложили  в клинику.

Часы словно остановились. Время замедлило свой ход. Тишина и одиночество. Он оказался в другом измерении… Там всё быстро движется: кто-то празднует победу, кто-то отмечает день рождения, а у него всё по-прежнему. Мрачная палата, шумящая вода в туалете, капельницы, суета по ночам за дверью, когда кому-то становится плохо…

Родителей трудно было узнать. Нина Васильевна взяла отпуск за свой счёт. Василий Петрович то и дело выходил курить. Почерневшие, убитые горем, они хорошо понимали, что их ждёт. Во сто крат легче было бы каждому из них самому испить эту чашу, но видеть, как шестнадцатилетний сын страдает, не имея возможности ему помочь, было невыносимо.

А Денис ничего этого не замечал. Ну и что, что появилось покашливание? Ничего не болит. Температуры нет. А если и нужна химиотерапия, то это же только уколы, капельницы, а к ним он уже привык. Этим его не испугать!

 

Однажды Денису приснился странный сон. Он в зале суда. Строгий прокурор, юркий защитник и облечённый в мантию судья. А он – на скамье подсудимых. И судят его.

– Да в чём я виноват? – спрашивает он, и из глаз его капают слёзы, хотя, сколько себя помнил, никогда не плакал.

– Преступник заслуживает сурового наказания за то, что бежал по ночной роще сломя голову! – рычал прокурор.

– Ну, что вы? Ваша честь, – обращался защитник к судье. –  Разве нельзя представить эту картину совершенно иначе?! Я призываю вас к милосердию, к справедливости! Он же так молод! Разве мог быть у него злой умысел?!

– Защита намерена представить картину как несчастный случай! Но нас не проведёшь! Он покусился на самое святое, что ему дали родители: он покусился на свою жизнь!

– Успокойтесь, господин государственный обвинитель! Только высокий суд может определить степень виновности обвиняемого! – Судья даже встал от возбуждения. – Мы не звери. Обвиняемый имеет право на справедливый суд и гуманную казнь!

Денис проснулся весь в поту от этих страшных слов и обнаружил себя снова в тёмной палате. На чёрном квадрате потолка сиротливо висела лампочка, но чтобы её зажечь, нужно было встать и дойти до выключателя на противоположной стене. Делать этого он не стал. Взглянул в окно. Во дворе института было светло. Белая луна бросала свет на золочёный купол церквушки, и Денис ещё долго лежал с открытыми глазами, боясь вновь оказаться на том судилище.

   

– Самое страшное, сынок, когда человек теряет смысл жизни, – говорил Василий Петрович. – Человек должен знать, зачем он живёт. Плохо, когда ничего не хочется, ничего от жизни не ждёшь. А у тебя ещё всё впереди… И самой важной для тебя задачей сегодня является выжить! Выжить несмотря ни на что. Ты меня понимаешь?

– Понимаю. Чего тут не понять?! Только что от меня зависит?

– От тебя многое зависит, сынок! Ты только крепись, руки не опускай, борись! В этом сегодня твой смысл жизни!

 

Врач что-то говорил медсестре, потом долго слушал, выстукивал, смотрел анализы. Лицо его становилось пасмурным, речь тихой, тревожной. Коротко, отрывисто дал распоряжение медсестре, ещё раз взглянул на Дениса и, ни слова не говоря, вышел из палаты. Наверно, и ему было непросто видеть такое. Почему онкологам не прибавляют зарплату за вредность? Видеть, как шестнадцатилетний парнишка погибает при полном сознании, и не иметь возможности ему хотя бы чем-то помочь – разве это не вредность?!

 

Денис смиренно смотрел на доктора и молчал. О чём ему говорить? И так всё ясно. Нужно лечиться…

Потом вернулась медсестра и стала налаживать капельницу. Всё было как всегда. Ко всему этому Денис давно привык и уже не обращал внимания на то, что она делала. Нужно так нужно…

В голове всякая чушь. Хорошо, что палата номер семь. Семь – счастливое число! Оно непременно принесёт ему счастье…

Денис смотрел в окно, бросающее лунный свет на его постель, и думал: «Никакой жизни после смерти не будет! Это так, для утешения слабакам! Жизнь одна. Закончится – и ты ушёл в небытие. И все дела… Поэтому за неё нужно держаться что есть силы».

Он постепенно выплывал из небытия, и, странное дело, вовсе не был этому рад. Это означало новые муки, разрывающий все внутренности кашель, головокружение, слабость до тошноты… Муторно возвращаться к жизни, когда этой жизни уже и не хочешь… Он смотрел на сидящую у его постели мать, и от этого ему становилось только хуже. «Скорей бы, что ли. Измучилась мама, на себя не похожа. А то бы поплакала-поплакала и постепенно успокоилась…» – думал Денис. Он пытался думать о чём-то другом, но не получалось. Лежал и смотрел на мать. Думал, что если закроет глаза, то это уже навсегда и он больше не увидит мать. А ему хотелось на неё смотреть и смотреть. Только сейчас он понял, как он её любит! Смерть свою он представлял как переход в иное состояние, где нет горя и боли, где тишина и покой…

Раньше он любил свой дом, свой двор, суету и шум в школе перед уроками. Теперь же ему хотелось тишины, чтобы раствориться в ней, расслабиться, уйти от этих назойливых мыслей, от вида плачущих родителей. Раствориться в природе… Всегда этого хотел, но никогда полностью не получалось. Он давно перестал бороться за свою жизнь. Устал, да и к чему борьба? Ничего хорошего для себя он уже не ждал.

За окном бушевала майская зелень, пели птицы, согретые весенним солнышком, а в голубом небе не было ни облачка. Денис закрыл глаза и больше их не открывал…

 

 

 

 

 

 

 

         

 

 

 

 

 

 

 

 

 

          В ДОМЕ ПРЕСТАРЕЛЫХ

 

                            Рассказ

 

Два старика, проживающие в одной комнате Дома престарелых, мирно беседовали. 

– Спасение утопающих дело рук самих утопающих, – говорил грузный лысый Иван Иванович Иванов, доставая из шкафа парадный пиджак с медалями и орденами. – Что ни говори, а Девятое мая для меня самый святой праздник!

– Кто спорит? И для меня это дорогой праздник… – поддержал его Борис Львович Левин, в отличие от своего товарища худющий, с большой седой шевелюрой. – Этот и, пожалуй, Новый год… Но вы не ответили на мой вопрос. Зачем же манипулировать людьми?!

– А ты не позволяй, чтобы тобой манипулировали! Или слабо?! Тяму не хватает? Борись! А нет, так жди очередного пришествия…

– Вы всю жизнь ждали коммунизма… Это почти одно и то же.

– Ждали… и делали всё что могли, чтобы это время наступило! Только с такими как ты кашу не сваришь! Все хотят поменьше работать и побольше получать!

– Но люди не виноваты, что рождаются с небольшими способностями и очень большими потребностями!

– Ну да! Ну да! Такие не возражают, чтобы ими манипулировали! Смотрят сериалы, сказки про Мухтара. У нас любят халяву. «Поле чудес» или «Как стать миллионером»…

– Люди хотят уйти от реальности хотя бы на короткое время. Это как наркотик. А что делать?

– Вот и ты пришёл к вопросу, который всегда стоял перед нами: что делать? На него Ленин ответил…

Иван Иванович подошёл к зеркалу на дверце шкафа и с удовлетворением посмотрел на себя в парадном костюме. Поправил лацкан, крякнул и спросил:

– Так когда там начинается?

– После ужина... Красивы, как новогодняя ёлочка…

– В семь? Понятно… А тебе завидно? Так о чём это я? Да! Раньше никто не сюсюкал. Ставили к стенке, и делу конец.

– Нашли чем гордиться! Сколько народу понакрошили!

Борис Львович тоже достал из шкафа свой парадный костюм и стал одеваться.

– Вот таких как ты раньше и ставили к стенке! И порядок был. А то разболтались… Свобода слова, мать вашу!

– Ставили… Моего дядю в тридцать седьмом поставили. В троцкизме обвинили. А он лектором был. Лекцию где-то читал. Что-то сказал о нём задолго до того, как тот стал врагом народа. Дядю и поставили к стенке. Вот вам и свобода слова! Вякнул, и к стенке. И сегодня скоро такое будет, так что лучше не вякать, а молчать в тряпочку…

– Ну да… ну да. Теперь пудрят мозги… Действует безотказно. Радио, телевидение, СМИ…

– А вы, уважаемый Иван Иванович, когда были секретарём райкома, не тем же занимались? Вы же, как я понимаю, отвечали за идеологию?

– Что было, то прошло… А ты всё на своих американцев молишься? А что твои американцы? Крадут всё, что плохо лежит. Заманивают учёных со всего мира…

– Есть чем…

– А того не понимаешь, что огромную роль играет оптимистическое мироощущение народа. А что сейчас? В России сейчас его определённо нет.

         

Иван Иванович Иванов и Борис Львович Левин хоть и исповедовали различные ценности, вполне ладили друг с другом.

История Ивана Ивановича не отличалась оригинальностью. После распада Советского Союза он оказался не у дел. Устроился в институт преподавать философию, но вскоре был отчислен за профнепригодность. Он старался не вспоминать этот факт своей биографии. Не мог Иван Иванович так просто забыть марксистско-ленинское учение и на занятиях то и дело занимался пропагандой коммунистической идеологии. Как-то на лекции он произнёс тираду, которая и послужила основанием для его увольнения:

– Что вы мне всё о своей демократии?! По мне, завоёванная диктатура лучше, чем то, что мы сегодня наблюдаем. А демократия, – это – бардак. Дело не столько в диктатуре, но прежде всего, – кто диктатор. Разве нет? Вспомните Сталина! А что сегодня? Тот же тоталитаризм. Только диктаторы слабаки. Не Сталину чета! А средневековый кнут и меч и даже концлагерь вполне успешно заменили «промыванием мозгов». В конечном итоге это одно и то же!».

Оказавшись не у дел, Иван Иванович растерялся. Ходил в разные учреждения, предлагал свои услуги, но его нигде не брали. В это время умерла жена и он остался с двумя дочерьми на руках. Бедствовал. Подрабатывал сторожем.

Когда дочери подросли, разлетелись в разные стороны. Старшая уехала в Москву искать счастья. Младшая вышла замуж, но с отцом жить отказалась. Слишком уж властным он был, а ей хотелось самостоятельности. А когда отцу исполнилось семьдесят семь и ему стало трудно за собой ухаживать, дочь уговорила его пойти в Дом престарелых:

– Там неплохие условия… да и есть с кем словом перекинуться… Медицинское обслуживание к тому же…

Уговаривать долго не пришлось.

Ивана Ивановича подселили в комнату к Борису Львовичу Левину, старому врачу, который много лет назад развёлся, оставив жену и двух сыновей. Потом он несколько раз пытался снова завести семью, но… не удавалось. А несколько лет назад расписался с сорокапятилетней женщиной, которая очень скоро превратилась из ангела в ведьму. Она и спровадила муженька в Дом престарелых. Впрочем, Борису Львовичу уже было всё равно. Ничего хорошего от жизни он не ждал, с сыновьями никаких контактов не поддерживал. Плыл по течению. В Дом престарелых так в Дом престарелых. Какая разница?!

     Борис Львович был убеждённым демократом, голосовал за Союз Правых Сил, возмущался антисемитом Макашовым и поначалу был рад соседу. Всё не один. Есть с кем поговорить. Будет кому стакан воды подать… Но вскоре выяснилось, что Иван Иванович не только антисемит, но и сталинист.

     – Демократия? – кричал Иван Иванович. – Чушь собачья! Я давно разуверился в ней. Разве не известны заранее у нас итоги голосования?! Не зря её Аристотель ругал. Видел всю фальшь демократических процедур.

     – Вы не доверяете народу? – Борис Львович не рад был, что затеял этот спор.

     – Не болтай чепухи! Что зависит от тебя? Что может от тебя зависеть?

     – Но разве диктатура лучше?

     – Лучше! К тому же независимо от всей этой болтовни мы плавно дрейфуем в сторону социализма! Через кризисы, катаклизмы…

– Диктатуры вам не хватает… Забыли про ГУЛАГ, Освенцим… Закон…

– Закон что дышло… А бардак в стране – лучше?! Заведут страну в болото… Пусть коммунизм – светлая сказка человечества. Но это лучше, чем ложь твоей демократии.

– Так такая сказка уже есть. Идите в церковь…  

Так они могли спорить многие часы, часто не слушая друг друга. Иван Иванович при этом горячился, ругался матом, обижался, во всём обвинял жидов и других «хачиков»,  насилующих Россию.

 

После ужина Иван Иванович постоял перед зеркалом, разглядывая себя в парадном костюме с медалями, и вдруг сказал:

– А что? Чем не жених? А, Львович, как думаешь? Интересно, как начальство посмотрит, если я женюсь?

– На ком? Вы уже присмотрели невесту?

– Что за проблема? Вон Полина – чем не невеста?

– Учительница?

– А что? Или я для неё слишком стар? Так ей, если не ошибаюсь, семьдесят недавно исполнилось. Я старше на семь лет. Это не разница!

– Вы с нею уже говорили?

– Нет. Но сегодня поговорю…

– Ну и ну! Вы меня не перестаёте удивлять!

– А что? Я ещё вполне…

– Вполне… если прислонить к тёплой стенке… Но не об этом речь. А если она не захочет?

– Нет таких крепостей, которые бы не смог взять коммунист! Впрочем, тебе этого не понять! Ты идёшь или как?

– Или как…

Они направились в красный уголок, где должен был состояться концерт художественной самодеятельности, посвящённый Дню Победы.

 

В красном уголке всё уже началось. В зале было много народа. Директор вручала участникам войны подарки и по три гвоздички, говорила какие-то добрые слова. Потом на импровизированной сцене у старенького пианино Анжела Петровна, пианистка, когда-то выступавшая с сольными концертами в Ростовской филармонии, сыграла что-то из своего старого репертуара, потом аккомпанировала Марии Николаевне, по случаю праздника тоже надевшей гимнастёрку с медалями. Во время войны она служила в госпитале и очень этим гордилась. Мария Николаевна исполняла песни военных лет. Голос у неё был слабым, слегка дрожащим, но пела она проникновенно, стараясь во всём подражать Клавдии Шульженко.

 

           Давай закурим, товарищ, по одной,
                         Давай закурим, товарищ мой!..

 

Зрители дружно аплодировали певице.

Потом старый учитель Матвей Спиридонович Конюхов читал стихи Симонова:

 

             Если дорог тебе твой дом,

            Где ты русским выкормлен был…

и

          Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины…

              Все дружно аплодировали. Было по-праздничному весело и хорошо.

 Хор исполнил несколько песен военных лет, и наконец, в заключение, прозвучала песня Давида Тухманова «День Победы», которую подхватили все:

 

          День Победы, как он был от нас далёк,
                        Как в костре потухшем таял уголёк.
                       Были версты, обгорелые, в пыли, –
                       Этот день мы приближали, как могли…

 

 Директор говорила какие-то тёплые слова, желала всем здоровья и долгих лет жизни. На этом концерт закончился и все стали расходиться по своим комнатам.

 Иван Иванович поправил пиджак, вытер платком вспотевшую лысину и направился к Полине Васильевне Аржанухиной, стоящей у дверей и кого-то высматривающей. Борис же Львович медленно побрёл в сторону комнаты. Придя, снял со стены старенькую гитару и стал тихо перебирать струны. Вспомнил отца, погибшего в Севастополе.

 

                       Холодные волны вздымает лавиной
                                     Широкое Чёрное море,
                                     Последний матрос Севастополь покинул,
                                     Уходит он, с волнами споря…

                      

Вернулся Иван Иванович через час, аккуратно повесил в шкаф парадный пиджак, сел к столу и с сожалением сказал:

– Жаль, что у нас сухой закон. Сейчас вполне можно было бы выпить рюмочку армянского коньяка. А что?

– Вы прямо сияете как начищенный пятак! Переговоры прошли успешно?

– А ты как думал!

– Когда же свадьба?

– Пока не знаю. Главное, я ей всё сказал и она не отказалась сразу. Умная баба, культурная. Учительница!

– Где же жить-то вы будете? Я что-то не слышал, чтобы здесь семьи жили. А что, если дети пойдут?!

– Ты, Львович, всё зубоскалишь, а сам, наверное, завидуешь? Здесь много комнат на двоих. Вот мы и займём одну? Что за проблема?

– На кого вы меня покидаете? Не успел я к вам привыкнуть…

– Вот же человек! В этом вся твоя еврейская сущность! Ну, за что нам вас любить?! Тебе плохо, если нам, русским, хорошо!

– Знал, что вы антисемит, поэтому буду только рад, если вы оставите меня в покое. Я не хочу с вами разговаривать…

– Ну и хрен с тобой! Думал, плакать буду?! И сам рад избавиться от такого соседа.

Иван Иванович быстро разделся, повесил брюки на спинку стула, лёг и отвернулся к стенке.

Борис Львович тоже лёг. Разговаривать не хотелось. Он давно привык к таким выходкам соседа.

 

За окном цвела весна. Их дом стоял в парке. Белая луна, как Ноев ковчег, плыла по звёздному небу. Вдалеке чернели силуэты домов со светящимися окнами…

     Что с него взять? Он давно не понимает что говорит. Возраст! Ещё жениться вздумал! Не думаю, чтобы Полина Васильевна соблазнилась такой перспективой… Она хоть и ровесница почти, а выглядит молодухой… Да и весёлая, всем довольная. Нужен ей этот гусь лапчатый! Желчный, озлобленный на весь мир… Нет, он ей не пара… и вряд ли у него что-то получится…

     Постепенно Борис Львович стал засыпать, и ему снилась смеющаяся Полина Васильевна…

     Борис Львович встрепенулся. Этого ещё не хватало, чтобы этот антисемит его вызвал на дуэль! А что? Был бы у него пистолет – запросто бы пристрелил!

     Открыл глаза. Часы показывали полночь.

     «Чёрт знает что приснится!» – подумал он и повернулся на другой бок. И снова перед ним возникла Полина. Она стояла у куста сирени и призывно улыбалась.

     «Мне только этого не хватает! – подумал во сне Борис Львович! – Избавился от одной стервы и тут же нашёл другую. Они все поначалу улыбаются. А потом... В её возрасте я был ещё петушком! Потом начались проблемы с зубами… А потом всё пошло-поехало… Воистину жизнь пишет сюжеты интереснее иных сценаристов!

 

     В три ночи Иван Иванович застонал и проснувшийся Борис Львович зажёг свет.

     – Что с вами? Сердце?

     – Жмёт, сволочь…

     – Возьмите нитросорбит… под язык… – Борис Львович нашёл в тумбочке таблетки и протянул Ивану Ивановичу. – Только не глотайте, а положите под язык… Должно пройти…

     Иван Иванович взял таблетку и бросил её в рот…

     – Вот, сволочь, жмёт…

     – Вам только жениться…

– Ты прав… Мне только жениться! Да я так с ней и не поговорил. К ней подошли двое, и они пошли гулять во двор, а у меня так ломит поясницу, что только гулять…

– Ну и хорошо. Теперь не нужно разговаривать. Постарайтесь заснуть…

– Да, да… Мне кажется, боль успокаивается… Какая к чёрту женитьба? Нужен я ей как прошлогодний снег!

– Ну и ладушки… Спите…

Борис Львович потушил свет и постарался заснуть.

 

И снилось ему, что он шёл в тени растущих вдоль дороги деревьев. Мимо проплывали силуэты многоэтажек, современные гипермаркеты, скверики и фонтаны. В тёплом майском воздухе среди аромата сирени он вдруг почувствовал густой запах кофе. «Нет, это не для меня», – подумал во сне Борис Львович. И вдруг увидел Полину Васильевну. Она сидела на скамейке и смотрела, как вода фонтана стекала по ступенькам, журча и сверкая на солнце.

Он хотел подойти к ней, но вдруг откуда ни возьмись появился Иван Иванович и, толкнув его в бок, зло проговорил: «Я – первый! Ищи себе другую!».

Иван Иванович подошёл к Полине, что-то сказал, и они вместе пошли вверх по аллее, даже не взглянув на него.

«Может, это и к лучшему, – подумал Борис Львович. – Какой я жених?!».

Потом подошёл к окну и посмотрел с высоты третьего этажа на парк, раскинувшийся вокруг дома. Деревья ещё дремали на фоне чугунного забора. Дома подмигивали жёлтыми глазами окон. Небо светлело неторопливо, и луна медленно плыла навстречу новому дню.

И Ивану Ивановичу тоже снилось, что он стоит на солнце и пот заливает ему глаза. Он ждёт младшую дочь. Но та так и не пришла. «Наверно, занята, – подумал он и отошёл в тень. – Нужен я ей, как телеге пятое колесо! А Мария, та и дорогу сюда забыла. Москва закружила… Но когда-нибудь и они станут старыми… Только я этого уже не увижу…».

Остаток ночи прошёл спокойно. Иван Иванович проснулся от неприятного щемящего чувства неясной тревоги. Чувство это появилось сразу же, а чем оно вызвано – не вспоминалось.

«Что же такого в моей жизни произошло неприятного? – подумал он. –  Что всё время вызывает эту тревогу? Ах да, Львович!». Подумал, что когда-то у него было много друзей. Со временем друзья постарели и ушли из жизни. Они покинули его гораздо раньше, чем начали стареть, и не испытали того, что он сейчас испытывал. Он почти смирился с одиночеством, которое ощущал даже тогда, когда был среди таких же как и он. Одиночество – это то, что никогда не покидало его. Это как головная боль, которая то приходит, то уходит, но до конца никогда не вылечивается. Среди друзей ему бывало хорошо. Но он всё равно был одиноким.

Борис Львович храпел, повернувшись к стенке.

– Львович! Вставай, вставай, штанишки надевай! Иди мойся, и пошли в столовую. Да и поговорить нужно…

Борис Львович сел на кровати и зевнул.

– Что случилось?

– Ты, Львович, на меня зла не держи… Меня иногда заносит на поворотах. Остановиться не могу.

– Заносит… А тормоза не работают? Не понимаю, как вы людьми руководили? Интернационализм провозглашали… А сами лютой ненавистью ненавидите другие народы, того не понимая, что Россия всегда была страной многонациональной…

– Да ладно тебе. Ты мне лекции не читай… А за то, что вчера сдуру наговорил, извини… Из всех евреев, ты, наверно, самый лучший… А что касается женитьбы, так это я так, от скуки… Какой теперь из меня жених, и кому я нужен? Разве не понимаю? Ты знаешь, когда в прошлом году я лежал в кардиологии, тоже хотел жениться на одной бабе из соседней палаты…

– У вас пунктик такой? Или до сих пор к ним тянет?

– Не то чтобы тянуло. Но ведь естественнее жить вместе с женщиной, чем с мужиком. А мы с тобой, как какие-то с нетрадиционной ориентацией…

– Ууу! Это у вас действительно возрастные завихрения! Только согласится ли Полина Васильевна на совместное проживание?!

– А почему не согласиться? Я ещё…

– Вы ещё не забываете снять штаны в туалете. Но этого не так уж долго ждать!

– Нет, в тебе всё же есть только вам свойственная язвительность. Ты что, завидуешь?

– Чему?

– Что я с Полиной…

– Так, вы же сказали, что ничего не было!

– Не было, так будет…

– Она стара для вас. Вам бы молодуху лет пятидесяти. А то, неровен час, за нею придётся ухаживать…

– Правда? Об этом я и не подумал! Нет, всё-таки вы, евреи, умный народ!

Иван Иванович откинулся на подушку и некоторое время молчал. Потом медленно встал и подошёл к зеркалу, стал рассматривать своё лицо.

– Нет, ты, наверное, прав. Действительно постарел. Лицо одутловатое, землистого оттенка, да и морщин стало больше… Нечего сказать – жених!

– Как сердце? – спросил Борис Львович. Он уже привык к таким извинениям Ивана Ивановича и благоразумно не обращал внимания ни на его оскорбления, ни на извинения. Что он мог сделать? Не он выбирал себе соседа.

– Нормально. Спасибо тебе… Вот так когда-нибудь прихватит и окочурюсь на радость своим дочкам. Нет, стоило мне им жизнь давать, я тебя спрашиваю?! Старшая в Москве, младшая здесь. Но ни та ни другая месяцами не пишут. Зачем им я? А когда я был на коне, было совсем не так…

– Успокойтесь. Не травите себя, а то снова сердце начнёт болеть.

В окно заглянуло утреннее солнышко, и стало светло и весело. Когда после долгой холодной зимы приходит долгожданная тёплая весна, кажется, жизнь нескончаема, а время отсчитывает года в обратном порядке!

Огромный суетливый мир простирался за пределами дома, в котором они жили. Время мчалось мимо, почти не касаясь их. Когда-то и они бежали вместе со своим временем, не оглядываясь по сторонам. Теперь им уже не угнаться за ним. Когда впервые они это поняли, их охватил ужас. Потом привыкли и с любопытством смотрели из окна своей комнаты за бегущей вперёд жизнью…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                НОВОГОДНЯЯ МИШУРА

 

                                  Рассказ

 

За три дня до Нового года в Ростове выпал снег, а температура упала до минус семи. Все обитатели двора, в котором жил Сергей, попрятались в квартирах. Наступило время наряжать ёлочки, варить холодец… Двор опустел. Правда, причиной этого могли быть и вдруг наступившие холода. Серое небо, бежевые стены девятиэтажек. Напротив строились две высотки – по шестнадцать этажей каждая. Переполненные мусорные жбаны. Вообще, ничего нового. И только большая стая голубей на белом снегу делала картину мозаичной. Кто-то подкармливал их, рассыпал крошки, зачерствевший хлеб, и они, благодарно урча, клевали угощение.

Двор притих, затаился в ожидании Нового года.

Напротив, на площади у районной администрации, установили ёлочку, украсили её гирляндами. Она стояла одинокая на площади, а вокруг неё ветер крутил в хороводе мелкие льдинки, сыпал их под ноги. На нотном стане проводов расположились вороны, и, глядя на них, так и хотелось напеть: «В лесу родилась ёлочка…». Они, кажется, и не замечали ни этого мороза, ни ветра. Сидели, обдуваемые со всех сторон. А с неба кто-то сыпал и сыпал мелкую ледяную крупу, и по дороге осторожно, словно на ощупь, ползли машины.

Люди, отоварившись в супермаркете, спешили спрятаться от ветра за стенами домов. Но защита была только кажущейся. Здесь дуло ещё сильнее, как в трубе…

Зима. В четыре дня – сумерки. Холодный свет фонарей почти ничего не освещал. Какой-то чудак старался отчистить от снега лобовое стекло своей машины, но не успевал соскрести примёрзший к стеклу снег с одной стороны, как с крыши, с других машин ветер подсыпал ему новую порцию…

А дома у Сергея тепло. К батареям не притронуться. В квартире полумрак. С тех пор как родители уехали жить в Подмосковье к брату, он не наряжал ёлочку. Покупал несколько сосновых веток, ставил их в большую хрустальную вазу и украшал их блестящей мишурой. Гирлянда разноцветных лампочек укреплялась у самого карниза – вот и всё новогоднее убранство. Впрочем, что ещё нужно?!

Новогодние праздники вызывали у него неприятные воспоминания. Несколько лет назад они с Леной встречали Новый год в ресторане. На вечере были и Дед Мороз, и Снегурочка. Все смеялись и веселились. Но именно после этого вечера жена ушла от него. Собрала вещи и, ничего не объясняя, исчезла, оставив записку: «Прости… Люблю другого… Не хочу обманывать… О Маришке не волнуйся…».

Сергей и не пытался ничего выяснять. Сердцу не прикажешь. Впрочем, и он, как ему казалось, любил другую. По крайней мере, всё время вспоминал свою первую в жизни школьную любовь.

Жена с дочерью уехали в Краснодар. Адрес он узнал у её подруги. Аккуратно посылал дочери деньги. Правда, первый перевод вернулся с припиской: «О дочери не беспокойся, ничего присылать не нужно. И ещё раз: прости!». Но Сергей продолжал посылать деньги, чувствуя в этом потребность. Потом узнал, что деньги Лена откладывает на книжку до совершеннолетия Маришки.

Когда-то в школе он был влюблён в Марию. Десять лет они сидели за одной партой. Училась Мария отлично. Сергей был твёрдым хорошистом. В школе они пережили насмешки и дразнилки одноклассников:

 

     Тили-тили тесто!
     Жених и невеста!

 

В одиннадцатом классе, тоже после новогодних веселий, они впервые были вместе, но это событие им показалось естественным. А в классе их давно все поженили, и даже учителя спрашивали:

– Ну, на свадьбу-то позовёте?

Сергей настаивал на свадьбе, а Мария, чтобы не огорчать мать, решила, что они поженятся после третьего курса.

Сергей, увлекавшийся историей, поступил на исторический, а Мария – на физмат. Она, единственная в классе, получила золотую медаль. Потом рассказывала, что на собеседовании профессор, парень лет двадцати пяти, в джинсах и тенниске, спросил её:

– А почему на курс теоретической физики? Разве вас не увлекают эксперименты?

– В теоретической физике больше степеней свободы, – ответила она. – Не нужны приборы, ускорители. Лист бумаги и карандаш! Свобода! Разве не это – самая большая ценность в жизни?

Экзаменатор внимательно взглянул на неё и улыбнулся.

– Ерунда! Вы живёте не в пустыне. Вокруг вас люди. Человек – существо общественное. Да и проверять свои теоретические фантазии вы будете экспериментом!

– Но все стремятся к свободе.

– Быть свободным тяжело. Вы просто не представляете, что это такое.

– Почему? Вполне представляю. Свобода – это свобода!

– Свобода – это необходимость брать на себя всю ответственность за то, что происходит. Это как горизонт. Вам кажется, что вы к нему приблизились, а на самом деле он от вас так же далёк, как и в начале пути.

– Но почему же все так её жаждут?

– Красивая сказка. Но что ж… Следует признать, что мне приятна ваша убеждённость. Значит, мы с вами ещё встретимся. Я веду курс теоретической физики…

Поступив, Мария с восторгом рассказывала Сергею о своих однокурсниках, о преподавателях, но эти восторги раздражали его. И у Сергея было что рассказать ей, но почему-то не хотелось. Впервые он не разделял восторгов Марии. Увлечённо занимался, выступал на семинарах с сообщениями и вскоре был замечен куратором курса из деканата. Его назначили старостой группы, привлекали ко всем мероприятиям... С Марией они встречались всё реже и реже, а на втором курсе Сергей неожиданно женился. Не мог не жениться. Девушка, с которой он проводил время, забеременела.

Мария в то время была увлечена своим профессором. Он был для неё примером во всём. В шестнадцать окончил школу с золотой медалью. Перескочил один класс. А в двадцать четыре защитил докторскую! Жил один, правда, любил женское общество, но никогда не отвлекался от главного: теоретической физики! Поэтому, когда Мария узнала о свадьбе Сергея, спокойно перенесла это известие. «Значит, не судьба, – подумала она. – Мужики полигамны, это нужно учитывать! Достаточно вспомнить великого Ландау!..».

 

После окончания университета Сергей преподавал историю в школе, а вскоре после Нового года, неожиданно для Марии, развёлся…

Жизнь текла по проторенному руслу. Жили они с Марией в одном дворе, но встречались редко. Мария после окончания университета поступила в аспирантуру, а через год защитила кандидатскую диссертацию.

С тех пор прошло три года. Однажды Сергей в школе увидел женщину, держащую за руку светловолосую девочку.

– Кто такая? – спросил он учительницу, записывающую поступающих в школу детей. – Почему не знаю?

– Волгина. Мать Леночки Волгиной. – Потом, взглянув на Сергея, укоризненно сказала: – Лавров, ты что, она же девочка совсем!

– У меня нормальная ориентация, и мальчики меня не интересуют, – ответил он и больше уже не выпускал её из виду…

Светловолосая, прекрасно сложенная (хоть сейчас на подиум!), с большими серыми глазами, она источала едва уловимый аромат, который волновал Сергея.

Наталья Михайловна была старше его на два года, но выглядела совсем юной. Они познакомились, и с тех пор все мысли Сергея были о ней. Она была в разводе, работала врачом-акушером-гинекологом в Центральной городской больнице. Неподалёку и жила с мамой, работавшей в детском саду воспитательницей.

Вскоре Сергей и Наташа подружились, стали вместе проводить свободное время, ходили в театр, водили Леночку в цирк. И вот, наконец, наступил момент, когда Сергей пригласил Наташу к себе.

 

Ровно в семь раздался звонок.

– Привет! Такие пробки. Целый час добиралась. Замёрзла!

– Привет-привет! – Сергей обнял и поцеловал Наташу, помог снять пальто, сапоги.

– Сейчас бы горячего чайку! – сказала она.

– Обижаешь! Я приготовил кое-что получше! Пошли на кухню. И рюмочку коньяка для согреву налью. Что у тебя на работе? Успокоился твой шеф?

– Нет. Он не скоро успокоится. Не понимает, что никто не в состоянии развиваться, общаясь исключительно с самим собой.

– Так и не пустил на конференцию?

– В том-то и дело. Варимся в собственном соку.

Они прошли на кухню, где стол уже был сервирован на двоих.

– Странно, – сказал Сергей. – Я о твоём шефе слышал только хорошее.

– Да он неплохой человек, но иногда как шлея под хвост… самодур. Неприязненно относится к Орлову и твердит, что у него учиться нечему. Утверждает, что бывали случаи, когда детей воспитывали животные, тогда они становились животными. Если ребёнка воспитывает преступник – он становится преступником.

– Что-то есть в этих рассуждениях. Кажется, Толстой говорил, что с умным умнеешь, а с дураком глупеешь. Может, и не стоит особенно жалеть?

– Да я уже смирилась…

После ужина перешли в комнату.

– Ты садись на диван… Сейчас мы зажжём гирлянду, свечи и будет у нас праздник.

– Не рано ли? До Нового года ещё два дня!

– А я хочу, чтобы у нас каждый вечер был праздником!

– И я хочу. Только Новый год я всегда провожу с мамой и дочкой. Можешь присоединиться!

Пламя свечи, разгораясь, колебалось, трепетало, как шампанское в бокале у Наташи.

– Это можно считать приглашением?

– Конечно!

– Я надену костюм Деда Мороза, а в мешке у меня будут подарки! Договорились! В этом году хоть на зиму похоже. А то – дождь и слякоть. Дед Мороз в калошах стоит…

Наташа допила шампанское и поставила фужер на столик. Сергей посмотрел в её глаза. Они смеялись, словно подбодряя его, приглашая заглянуть в душу. Обхватив за шею, она стала его целовать…

– Я так мечтала об этом, – шептала Наташа.

– И я…

– В самом деле, зачем люди живут на свете?

– Как это зачем?

– Для счастья! Вот для этого счастья!

Сергей прижал её к себе, поцеловал в шею… Наташа, пьяная от его поцелуев, расслабилась…

– Милый…

 

Утром мир потонул в глубине её серых глаз и казалось, что Наташа по-настоящему счастлива. Она лежала на спине, смотрела на потолок и улыбалась. «Странно! Мне сегодня даже ничего не снилось!». Когда-то она была уверена, что сновидения придуманы исключительно для того, чтобы люди не скучали во сне.

Когда проснулся Сергей, они ещё долго лежали расслабленные, боясь пошелохнуться.

– Серёжа! Почему ты пошёл на истфак? – вдруг спросила Наташа. – Обычно мальчишек привлекает техника.

– Выше этажом жил мой школьный товарищ, Лёвка Елагин. У них огромная библиотека. Лёвка с компьютером был на «ты». Интересные вещи рассказывал. В восьмом, кажется, классе я у него взял книгу – «Мифы народов мира», после чего и решил идти на истфак.

– Но история, говорят, всегда прислуживает власти.

– Это не история, а люди прислуживают. К тому же меня увлекают древние цивилизации, а не современность. А как ты стала акушером-гинекологом?

– Отчим был известным в городе гинекологом. И меня любил… Он мне помог поступить в институт. А когда я училась на третьем курсе, умер. Инфаркт… Хорошим он был человеком… и прекрасным врачом… Мне бы когда-нибудь доползти до такого уровня!.. – Потом Наташа взглянула на Сергея и воскликнула: – Нет, я так не могу! Поцелуй меня!

Сергей приподнялся и посмотрел на разбросанные по подушке золотые волосы, на огромные глаза, которые сейчас казались ему чёрными, и нежно поцеловал девушку в губы…

– Я люблю тебя!

– Если бы ты только знал, как я тебя люблю! Я так давно тебя ждала!

– Нет, это я тебя ждал!

Наташа рассмеялась.

– Не всё ли равно?! Хорошо, что мы нашли друг друга!

– Так переходи ко мне! Что тебя удерживает? Леночка? Я думаю, что в моих хоромах мы все разместимся, и я постараюсь ей быть хорошим отцом.

– В твоей однокомнатной нам троим будет тесно…

– И что ты предлагаешь?

– Леночка останется у мамы. Она живёт рядом с больницей. Я могу туда каждый день забегать. А дальше видно будет…

– Мне этот вариант не нравится. Я хочу иметь семью. Какая семья без детей?

– Разбогатеем, купим двушку. Да и своих детей заведём!

– Нет! Можно две квартиры поменять на одну большую и жить вместе с мамой. Она не молодеет, да и за детьми всё равно присматривать нужно…

– Ладно тебе! Размечтались!.. А чего мы лежим? Мне ещё час до работы пиликать… Ну, скажи, кто это придумал работу за день до Нового года? Какая это работа?!

Наташа уже давно не ждала от Деда Мороза подарков. Привыкла дарить их себе сама. Вот и сегодняшняя ночь, как она считала, была для неё прекрасным подарком. Эта непередаваемая атмосфера, этот неповторимый новогодний узор на стекле, сосновые ветки в хрустале, мигающие разными цветами гирлянды… От этих мыслей настроение у Наташи стало праздничным. Набросив на себя сорочку Сергея, она поцеловала его и пошла в ванную комнату.

 

Тридцать первого, сразу после работы, Сергей накупил продуктов и приступил к работе. Он хотел до прихода Наташи приготовить своё коронное блюдо. Какой Новый Год без гуся с яблоками?! Шум включённого телевизора и свисток чайника не отвлекали его от дела. Он нарезал овощи для салата, а в духовке, завёрнутый в фольгу, истекающий соком, томился гусь с яблоками. Сергей убавил огонь и ложкой собрал расплавленный жир, полил им уже готового к употреблению гуся.

– Боже, как вкусно пахнет, – воскликнула Наташа, пришедшая с работы. – Подожди, я переоденусь, вымою руки и помогу.

– Ничего не нужно. Я уже всё сделал. А что у тебя на работе?

– Всё то же. Бабы болеют. Лекарств не хватает… Что у нас может быть нового? А у тебя что?

–  Цирк… Одна учительница, ей лет тридцать, совратила идиота из десятого класса.

– Цирк, – кивнула Наташа. – И как она его совратила?

– Рассказывает, что давно его заметила. Оболтус оказался хитрым. Сам под два метра. Усики пробиваются. А она миниатюрная такая, с коротенькой юбочкой и выразительным декольте.

– И что, ей некому было сделать замечание?

– Кому замечание? Короче, она его попросила что-то там поправить в классе. Потом стала задерживать после уроков и, наконец, пригласила к себе. А этот оболтус сразу всё понял и решил, что роль альфонса ему вполне подойдёт.

– Она что, деньги ему давала?

– Не знаю… Грязная история. Учительница не имела права вести себя так. Что там у неё было, чего не было, – не знаю, но и её выгнали, и оболтус был вынужден уйти из школы. Так что и у нас бывают бури в стакане.

– Ничего себе буря в стакане…

– А что, у вас не бывает, когда врач с пациенткой заводит роман?

– Почему же не бывает? Но у нас люди взрослые. Отдают отчёт в своих действиях… Да и, как правило, это не становится достоянием общественности.

– А если узнают?

– А если узнают, наверно, тоже по головке не погладят…  Так тебе помочь?

– Ничего не нужно. Уже всё готово. Когда мы пойдём к маме?

– Не знаю, выдержит ли Леночка. Она так мечтает досидеть до двенадцати, чтобы увидеть Деда Мороза. Но у неё ничего не получалось. Засыпала часов в десять.

– Но Дед Мороз может прийти и раньше! Я и подарок купил.

– Подарок? У неё всё есть.

– Не думаю, что это у неё есть…

– Ну, хорошо. Тогда у меня предложение: давай что-нибудь поедим, а то я голодна как не знаю кто, соберёмся и поедем к нам. Возьмём Леночку и пойдём гулять. В городе сейчас так красиво. Огни, фейерверки.

– Хорошо…

Пообедав, они стали собираться. Для того чтобы всё увезти, Сергей вызвал такси. Анна Матвеевна, мать Наташи, предупреждённая по телефону, собрала девочку.

– Вы идите гулять, а я сама разберу, что к чему, – сказала она.

Они направились в парк. Сергей тянул саночки, на которых сидела Леночка. На деревьях, на ёлочках лежал снег. Он скрипел под полозьями, искрился на солнце. Неподалёку ватага ребятишек на санках съезжала с горки. Детский смех, фейерверки, конфетти – всё это делало их поход в парк праздничным. Леночка разрумянилась на морозце, весело смеялась.

Уставшие, но довольные, они вернулись, когда на улице уже было темно.

– Ты, дорогой, давно настроился на праздник, а я после работы никак отойти не могу, – сказала Наташа, раздевая дочку.

– А ты расслабься! Ты у нас Снегурочка. Не забывай!

Анна Матвеевна вышла в прихожую встречать внучку.

– Напрасно вы с нами не пошли. На улице сейчас так хорошо!

– Вы знаете, Серёжа, –  ответила Анна Матвеевна, – возраст накладывает свой отпечаток на стиль празднования. Мне очень приятно и весело, но заботы одолевают… Шестой десяток поди… А по молодости любили мы ёлочку во дворе наряжать. Муж, вы знаете, был много старше меня. Посадил он ёлочку на даче перед домом. Вот она зимой и летом стройная, зелёная была…

– И много-много радости нам приносила, – добавила Наташа, снимая пальто.

– А я помню, как к нам на дачу Дед Мороз приходил, – вставила Леночка. – Большой такой и почему-то грустный. Мам, а, мам, разве может быть грустным Дедушка Мороз? Я думала, он всегда должен быть весёлым…

– В новогоднюю ночь всегда происходят чудеса, – сказала Анна Матвеевна.

– Конечно, чудеса, – не могла успокоиться Леночка. –И сегодня ты приготовила селёдку под шубой! Разве они плавают в шубе?

 

Провожать Старый год сели в десять. Леночка зевала, но не хотелось  лишать её счастья посидеть за праздничным столом.

– А Дед Мороз придёт?

– Наверно… Детей в нашем доме много. Может, и не к нам первым, но зайдёт обязательно…

В одиннадцать Наташа аккуратно перенесла дочку в постель. Та уже крепко спала. Потом, стараясь не шуметь, пили шампанское за Новый год, за то, чтобы он был счастливым и мирным. А когда на часах было два ночи, Сергей и Наташа засобирались домой.

– Сейчас вряд ли найдём такси. Но я верю, что нам повезёт.

Анна Матвеевна молча смотрела на счастливое лицо дочери и понимала, что для них расстояние до Северного микрорайона – не расстояние. Когда любишь, время летит быстро, а пространство сжимается…     

 

Землю укрыл  белый снег, а в воздухе висели снежные хлопья, наполняя зимней свежестью эту ночь. Они шли по тротуару, то и дело оглядываясь, не идёт ли в их сторону какая-нибудь машина? Дойдя до площади Ленина, наконец, увидели «газель».

– Неужели маршрутка?

– Ещё не факт, что остановится.

Сергей поднял руку, с надеждой глядя на маршрутку. И, о чудо! Она остановилась.

– Вам куда, граждане хорошие? – спросил водитель.

– На Северный!

– Полтинник с носа.

Они сели. В салоне никого не было. Наташа прижалась к Сергею и смотрела на него влюблёнными глазами. «О, Бог мой, как ты красив», – чуть ли не вырвалось у неё. Ей хотелось, чтобы эта дорога длилась вечно. А Сергей обнял её правой рукой и прижал к себе.

– Тебе не холодно?

– Нет! С тобой мне хорошо! Пройдут годы, а мы будем вспоминать этот Новый год и всё, что ему предшествовало…  Разве это не чудо?

– В жизни иногда случаются чудеса…

Наташа смотрела на Сергея и была счастлива. Наконец-то чувство одиночества покинуло её. Мир стал другим. Она закрыла глаза и положила голову на его плечо. 

 

Арон Львович Елагин, грузный седой мужчина пятидесяти пяти лет, медленно спускался по лестнице. Жил он на четвёртом этаже и практически не пользовался лифтом. С тех пор как сын купил однокомнатную квартиру недалеко от мединститута, они остались с женой одни и подумывали о том, чтобы поменять свои хоромы на меньшую площадь, но ближе к работе. А работали они в Центральной городской больнице.

Дочь их жила в Москве, работала в страховой компании. Когда-то Олюшка, их первенец, была прекрасной девочкой, умной, послушной… Но после окончания школы её словно подменили. Уехала учиться в Москву, а на втором курсе выскочила замуж. Жила с мужем в купленной им по случаю однокомнатной квартире неподалёку от метро «Кутузовская». Родители Олега, бывшие партийные функционеры, жили в шикарной квартире. Вскоре Ольга забеременела и родила Ванечку. Время было лихое, смутное. Прекратил своё существование Советский Союз. Слабость власти ощущалась на всех уровнях. Казалось, всё шаталось. Олег поехал в Чечню защищать страну от сепаратистов, но после контузии вернулся, найти работу не мог и стал беспробудно пить. А вскоре они разошлись. Ольга долго ещё вспоминала, как это произошло.

– Ты хочешь сказать, что я тебе не подхожу? – бросил Олег ей в лицо.

– Нет! Что ты?! Это не ты мне, это я тебе не подхожу. Ты со мной стал деградировать. Тебе нужна совершенно другая женщина. Та, с которой ты будешь чувствовать себя настоящим мужчиной! А сыну отец нужен!

– Но меня ты устраиваешь! Вот только выпить с тобой нельзя! И не говори, что я сижу у тебя на шее! Я получаю пенсию!   

– Вот именно. Я не могу позволить тебе так опуститься, хотя бы потому, что тебя по-настоящему любила.

– Я люблю  Ванятку… и тебя!

– Ага. И я тебя. Поэтому и уходи…

Он ушёл, забрав только свои вещи.

Окончив институт, Ольга тщетно пыталась найти работу. Но вскоре по просьбе отца Олега её приняли в страховую кампанию.

Сын же Арона Львовича, Лёва, успешно окончил медицинский институт и поступил работать в кардиологическое отделение четвёртой городской больницы. Он был холост, женщин сторонился, а на вопросы приятелей шутил: «Не до них! Защищу диссертацию, потом посмотрим!». Но, конечно же, причина была совершенно другой. Просто не попадалась ему та, которая бы зацепила, да так, чтобы ни о диссертации, ни о чём другом не хотелось бы думать.

В школе ему нравилась Мария, с которой он учился в одном классе, но она дружила с Серёгой Лавровым. Лёва больше не хотел ни на кого смотреть. Он мечтал о Марии. Это чувство то усиливалось, то ослабевало. В институте было много девушек, но ни одна из них не вызывала у него такого чувства, какое вызывала Мария.

Потом учёба в институте закружила, завертела его, и однажды он узнал, что Сергей женился, и вовсе не на Марии. Это для Лёвы было сильным потрясением. Он стал искать встречи с бывшей одноклассницей. Поджидал её во дворе, у университета, но когда и встречал её, вдруг все слова куда-то улетучивались и он не знал, что ей сказать. Всё ограничивалось короткими:

– Привет!

– Привет!

– Как поживаешь?

– Всё нормально!

– Может, сходим куда-нибудь?

– Нет, у меня семинар.  Извини, я боюсь опоздать…

И вот незадолго до Нового года, когда Лёва особенно чувствовал своё одиночество, совершенно случайно встретил Марию неподалёку от супермаркета. Они разговорились, и Мария (о, Боже!) согласилась пойти с ним погулять. Они бродили по заснеженному городу, вспоминали школу… Потом Лёва пригласил Марию в театр. Он не знал, что там идёт, но какое это имело значение?! Мария согласилась.

Лёва целый день ни о чём думать не мог. Он отутюжил свой костюм, отполировал туфли, купил билеты и то и дело поглядывал на часы. Как же медленно они шли! Чтобы не толкаться в автобусе, заказал такси. После концерта пригласил Марию в кафе.

С тех пор они стали встречаться. Лёва был счастлив. Он не ходил, а порхал на работе. Его счастливая физиономия сначала вызвала у коллег удивление, а потом заведующая в ординаторской сказала ему:

– Лев Аронович! Даже неприлично быть таким счастливым! Вы же не артист, а врач! Подходите к Жуковой, которая уже у края могилы, а на вашей физиономии такое счастье написано, что, поверьте, мне было неприятно…

– Вы правы. Может, мне взять отпуск за свой счёт?

– Так что случилось? Не влюбились ли вы?

– Влюбился! Ещё как влюбился!

– Ну, что ж. Это не надолго. Пройдёт! Постарайтесь всё же не демонстрировать своё счастье нашим больным…

 

Лёва внешне сильно отличался от Сергея. Если Сергей был русоволосым атлетом, то Лёва – длинным черноволосым астеником. Глаза у Сергея были серыми, у Лёвы – карими. Нос у Сергея ровный, тонкий. У Лёвы – большой, мясистый. Казалось бы, ничего общего. Но Мария обоих знала с детства, давно замечала, что нравится Лёве. Это девушке было приятно, но тогда ни о ком и думать не могла, кроме как о Сергее.

В университете за ней ухаживали ребята, но после двух-трёх вечеров ей становилось с ними неинтересно и Мария прекращала встречи.

И вот, наконец, как казалось Марии, и к ней пришла настоящая любовь! Она вернулась с работы в три часа дня. По дороге накупила продуктов к праздничному столу, различные сувениры, подарки. Любила дарить подарки. Но настроение у Марии было пасмурным. То ли идея, над которой она билась последнее время, оказалась никчемной, то ли слова Лёвы её отрезвили. Странное дело, он далёк от физики, а суть уловил!

– Твои физики свои вопросы решают на пальцах, – сказал он ей несколько дней назад, – а уж потом обставляют их математическими формулами. Такова традиция. Раздувают из маленькой кротовой горочки воображаемый грозный Эверест. Математическая эквилибристика. Это же самое можно сказать проще.

– Нет более лаконичного языка, чем математика, – возражала Мария. Но ей было приятно, что Лёва заинтересованно спорил с нею. А настроение почему-то испортилось. Понимала, что человек должен уметь сам себе создавать настроение. Но делать этого не могла.

Сегодня всё, наконец, должно было решиться. После истории с Сергеем она уже боялась загадывать наперёд. Вспомнила, как переживала после предательства Сергея. Потом смирилась со своей участью и ринулась в науку со всей страстью, на какую была способна. Вначале на конференции молодых учёных сделала доклад, который наделал много шума. Это на какое-то время позволило ей забыть Сергея.

В своей работе она пыталась предсказывать глобальные катастрофы, в частности землетрясения. Из её выкладок получалось, что в ближайшие десять лет миру грозит сильнейшее землетрясение, которое по масштабу будет сравнимо со стихийным бедствием у берегов Индонезии. Она предложила алгоритм, с помощью которого можно было прогнозировать, где и когда произойдут землетрясения.

Это было очень смело. Предсказывать землетрясения с высокой вероятностью учёные пока так и не научились.

Сообщение вызвало много споров. Мария опубликовала статью в солидном физическом журнале.

– У вас кандидатская почти готова. Нужно будет дать литературный обзор, и всё! – сказал ей профессор и улыбнулся. Последнее время он демонстрировал ей свою симпатию.

Мария согласилась.

Шеф был лет на  десять старше неё. Именно тогда она впервые подумала о нём как о мужчине. Но вскоре разочаровалась. Случайно стала свидетелем, как он придерживал за талию Люсю Смирнову, младшего научного сотрудника их лаборатории. «Вот и этот петушок», – подумала Мария и перестала о нём думать.

Вскоре защитилась, но этот факт мало что изменил в её жизни. А потом появился Лёва, школьный товарищ, врач-кардиолог. Они не скрывали свою близость, но подруг у Марии не было, и единственно, с кем она поделилась своим счастьем, была её мать. Елена Борисовна обрадовалась за дочь.

А вчера Лёва предложил ей вместе встретить Новый год.

– Ты смущаешься, словно первый раз приглашаешь девушку к себе, – сказала Мария.

– Новый год обычно я встречал с родителями… Это семейный праздник.

– Ладно. Проехали… Мы будем одни?

– Разве нам кто-то нужен? Мы днём поздравим твою маму. Потом заедем к моим… Они же живут рядом. А потом поедем ко мне…

Мария взглянула на него и улыбнулась. Она поняла, что Лёва, наконец, решил представить её своим родителям.

Подойдя к дому, он набрал номер квартиры, спросил в домофон, изменив голос:

– Деда Мороза вызывали?

– Какого Деда Мороза? Кого вам нужно? – не узнала сына Розалия Наумовна.

– Мамуля, открывай! Свои!

Когда они вошли, стол уже был накрыт.

– Мамуля, папа, познакомьтесь! Это Мария, моя Снегурочка! Я её очень люблю!

Мария смущённо потупилась, зорко наблюдая, как отреагируют родители Лёвы на его признание. Арон Львович улыбнулся, радостно хмыкнул и помог Марии снять пальто. Розалия Наумовна вытерла о фартук руки, оценивающе взглянула на Марию и тоже улыбнулась.

– Наконец-то! Я уж думала, что не доживу! Очень хорошо! Вы проходите в комнату!

– Мы ненадолго…

– Вы куда-то идёте встречать Новый год? – спросила Розалия Наумовна.

– Идём, мамуля, идём…

Они вошли в комнату. Поджав под себя ноги, на диване сидела Ольга, счастливо улыбаясь, стараясь не смущать гостью своим повышенным вниманием. Она с сыном приехала встречать Новый год к родителям из Москвы.

– Привет, Олюшка, привет, сестрёнка, – сказал Лёва, чмокнув её в щёчку. – Как ты?

– Никак. Страхую! Ты не хочешь застраховаться?

– От чего бы я хотел застраховаться, к сожалению, ты не страхуешь! Да и в денежном выражении это определить нельзя!

– От этого, Лёвушка, застраховаться нельзя!

Арон Львович уселся в кресло и посмотрел на сына.

– Что нового, сынок?

– Ничего… Воюем… 

– Значит, жить будем. Человечество – это единая форма живой материи. Внутри него, как и внутри любого организма, происходит борьба, в результате чего выделяется энергия. Именно за счёт неё оно и существует.

– О чём ты? Сколько сил трачу на бесполезные споры! Выделяю энергию, а она – словно песок сквозь пальцы!

– Не ворчи. Истина добывается в борьбе! Да и сильнее становишься. А вы, Машенька, физик? – спросил Арон Львович, взглянув на Марию.

– Физик, – ответил за Марию Лёва. – Она недавно защитила кандидатскую…

– Вы живёте с родителями?

– С мамой. Она работает в библиотеке. А папа погиб в Афганистане…

– Простите… Не будем о грустном. А где живёте?

– В этом же дворе, только наш дом напротив, дробь три…

– Вот жизнь настала, – удивилась Розалия Наумовна. – Живём в одном дворе, а друг друга не знаем. Да, что – во дворе! Я не всех знаю из своего подъезда!

– Это мы в их дворе живём, –  улыбнулся Лёва. А с Марией я десять лет в одном классе проучился. Правда, вы редко ходили на родительские собрания. А так бы вспомнили маму Мариши, Елену Борисовну Новикову! Она была в родительском комитете.

– Да, да! Я, кажется, припоминаю, – сказал Арон Львович. – Так, может, пригласите вашу маму к нам? Вместе и встретим Новый год. Чего же она там одна?

– Она поехала к своему брату. Дядя живёт на Западном, и Новый год она всегда встречает там.

– А, тогда другое дело…

        

Когда в десять вечера они поехали почти в пустом автобусе в центр, Мария вдруг сказала:

– Каждый Новый год под залпы шампанского мы будем вспоминать наш праздник! У нас это будет как начало новой эры!

– А я раньше ненавидел праздники, – тихо проговорил Лёва. – Всем весело, а мне хоть волком вой. Ненавижу. Мне всегда хотелось куда-то убежать от слащавых поздравлений.

– Неужели у тебя никогда не было девушки?

Лёва ненадолго замолчал, вспоминая свой первый и единственный опыт.

Это было, когда он учился в институте. Она сама поцеловала его, да так, что он на мгновенье потерял сознание. Голова закружилась. Вся страсть этого мира, вся боль и нежность, вся нега и всё напряжение в один миг, в одну секунду пронеслись у него перед глазами и взорвались внутри. Ради этого мгновения стоило жить! Но он не знал, что за этим следовало делать. Она ждала продолжения, но… не дождалась.

После этого он избегал встреч с девушками. Единственной желанной дамой для него была медицина. На третьем курсе увлёкся кардиологией. Видимо, сказалось влияние отца. Очень скоро, на зависть сокурсникам, легко читал кардиограммы, совершенствовался в современных методах диагностики. В свободное время ходил в отделение, где работал отец, просиживал с его коллегой в кабинете, где делали УЗИ сердца. Время охлаждает чувства и лечит от любви.

– Пройдут годы, и когда-нибудь мы услышим плач нашего внука!..

– У нас ещё детей нет! – улыбнулась Мария.

– Будут. Мальчик и девочка, – убеждённо произнёс Лёва. – Ты будешь «матерью семейства»! Но и тогда мы будем вспоминать этот Новый год!

– А я всегда любила праздники, особенно день рождения и Новый год. Любила искать под ёлочкой подарки. Лет до десяти верила, что их туда кладёт Дед Мороз. Любила наряжать ёлочку. Это так приятно! Именно в этот момент возникает ощущение, что у тебя есть дом, семья, есть люди, которые тебя любят. Как-то я положила Деду Морозу под ёлочку записку со своим пожеланием. Долго не могла понять, как он узнал, что я хотела альбом и цветные карандаши?! А утром нашла там и альбом, и большую коробку с цветными карандашами. Давно это было. Но вспоминаю с теплотой. Как не любить такой праздник?! Он всегда мне дарил какое-то чудо. Вот и в этом году он мне подарил чудо! И Дедом Морозом в этом году будешь ты! Ты подарил мне счастье!

А Лёва вдруг подумал, что ему будет непросто привыкнуть к Марии в его келье, где он привык быть один. При этом он страстно желал, чтобы она была с ним. Такая раздвоенность ставила его в тупик, но он решил покончить со своим одиночеством! Все его однокашники давно обзавелись семьями, а он до последнего времени, как мальчишка, ходил в джинсовом костюме и ужинал в кафе напротив.

Сначала Лёва думал, что Марии будет с ним скучно. Он не всегда мог поддерживать разговор. Мария была начитанна, образована. Он же увлекался медициной, и кроме неё его мало что интересовало. Но, увидев, как Мария заинтересованно слушала его, как задавала вопросы, высказывала своё мнение, понял, что с нею ему повезло. Потом его стали терзать мысли: сможет ли он дать ей счастье? Подумал, что от одиночества невозможно избавиться, оно навсегда останется с человеком, до самой смерти. Лёва отгонял эти страхи, но навязчивые мысли снова и снова тревожили его.

Мария тоже волновалась. Впервые в жизни она должна была остаться с мужчиной на всю ночь! Но она не анализировала свои чувства. Лёгкое волнение прошло, едва они переступили порог его квартиры.

Комната была просторной, хорошо обставленной. Обращали на себя внимание полки с книгами, стол с компьютером и необычно большим монитором, домашний кинотеатр… Всё сияло чистотой. В углу светилась мигающими лампочками искусственная ёлочка. Но странное дело: в комнате пахло хвоей!

Лёва помог Марии снять пальто и, взяв девушку за плечи, стал её целовать. Мария ответила на поцелуи, прижалась к нему и задохнулась от счастья. Но когда возбуждение стало нарастать, она легонько отстранила его, сказав:

– Нужно проводить Старый год… У нас впереди целая ночь!..         

Мария настояла, чтобы пировали они на кухне.

– Не стоит усложнять…

– Но праздник же!

– Но мы же свои люди…

Против такого аргумента Лёва не возражал. А Мария вдруг вспомнила, что в прошлом году Катюша Никанорова из их лаборатории в последний момент сбежала с собственной свадьбы. Не ушла, а именно сбежала. Сказать жениху о своём решении у неё смелости не хватило, вот она и попросила передать записку. И умчалась в Таганрог к подруге. Потом позвонила домой. Мать спросила: «Испугалась?». Катюша ответила: «Испугалась! Мне кажется, я всё ещё люблю Николая!». «Чего же шла в загс с Леонидом?» – спросила мать. «Боялась остаться одной»…

Но Мария вовсе не торопилась замуж, не боялась остаться одной, хотя, чего скрывать, замуж ей хотелось. Хотелось какой-то определённости, семьи. Да и спокойствия матери. Та, похоже, желала этого больше дочери. Но кроме всего, Мария чувствовала, что у неё зарождается большое чувство к Лёве, которого знала столько же, сколько помнила себя.

Потом Лёва открыл шампанское. Провожали старый год, встречали Новый. Что-то говорили, что-то вспоминали. Мария почти ничего не слышала. Она была пьяна не от шампанского, а от мысли о том, что должно произойти. Она тоже боялась, но решила, что это – не глобальная катастрофа и она выдержит! Ей всё нравилось, и она была счастлива. Вдруг, охмелевшая, спросила:

– Лёвушка, может, я недостойна быть твоей женой?

– Не понял? Почему? Я люблю тебя!

Он обнял её и стал страстно целовать…

 

Лёва приподнялся на локтях и взглянул на спящую Марию. Разбросанные по подушке смоляные волосы девушки приятно щекотали его. Потом он стал думать о предстоящей свадьбе. «Хорошо бы вообще избежать этой шумихи. Посидим у родителей, выпьем шампанского, и… Нет, наверно, Мария захочет покрасоваться в свадебном платье… Да и её коллеги не поймут… Впрочем, кому какое дело. Это же наша свадьба! Пусть Мария решает…».

Он неслышно встал, достал из ящика письменного стола колечко, которое купил накануне, и положил его под ёлочку.

Когда Мария проснулась, Лёва снова стал её целовать. Все его сомнения вдруг улетучились, и он спросил:

– Когда мы пойдём в загс? Мои не одобряют гражданских браков.

– Сейчас новогодние каникулы. Когда загсы начнут работать, тогда и пойдём… А ты уверен, что тебе это нужно?

– Конечно! Я ведь люблю тебя с восьмого класса!

Мария молчала, и только искрящиеся глаза и улыбка говорили о том, как приятно ей это слышать.

– К тому же, я думаю, мы идеально подходим друг другу. Кстати, нужно взглянуть, не принёс ли нам Дед Мороз подарки?

Мария встрепенулась:

– Не знаю, как Дед Мороз, но мой подарок дома…

– А мой – под ёлочкой.

Мария вскочила с постели, укутавшись в одеяло, нашла колечко и воскликнула:

– Колечко! С бриллиантом! У меня никогда не было таких дорогих украшений! Спасибо, милый…

Она стала целовать Лёву. Потом упала на спину, притянув его на себя…

Они ещё долго лежали, о чём-то говорили, и чтобы выразиться яснее, им помогали глаза, руки, поцелуи…

– …А что касается твоего увлечения глобальными катастрофами, то обещаю почитать об этом, так что у тебя будет с кем спорить.

– Ладно тебе смеяться. Это действительно меня увлекает. Но я могу говорить и не об этом. Вот скажи, когда ты в последний раз был в филармонии? Какую книгу сейчас читаешь? Молчишь? Вот то-то!

– Почему?! Читал Платонова. И в филармонии я был сравнительно недавно. Сороковую симфонию Моцарта давали. Сейчас читаю статью Стани́слова Грофа. Крупный психолог! Отец подсунул.

– Я говорю о современной художественной  литературе.

– Нет времени, да и не очень интересно пишут наши авторы.

– А у меня они иной раз рождают свежие мысли, помогают решить задачу.

– А что тебя сейчас занимает? Я надеюсь, что, если ты не будешь говорить очень сложно, я тебя пойму.

– Ну, что ж, слушай! Именно Луне мы обязаны тем, что наша планета оказалась пригодной для жизни. Многочисленные расчёты показали, что без неё изменения температуры уничтожили бы всю жизнь на Земле. Вернее, даже не позволили бы ей появиться.

– А что, у других планет нет таких спутников?

– Нет. Мы использовали специальную математическую модель, которая описывает изменения температуры на поверхности планеты. Изучали климат воображаемой планеты, меняя такие характеристики, как наклон оси, скорость вращения, распределения континентов и океанов, и свойства, отвечающие за перенос тепла в атмосфере. Я ясно говорю?

– Пока всё понятно. И что у вас получилось?

– Если подставить в формулы земные значения, получаются вполне пригодные для жизни климатические условия и их сезонные изменения. А вот если скорость вращения вокруг собственной оси выше, на планете наступает оледенение. При бо́льшем наклоне оси погодные условия окажутся очень суровыми: невыносимо холодная зима, сменяющаяся нестерпимо жарким летом.

– И о чём всё это говорит?

– Что во Вселенной много планет, заселённых разумными обитателями. Франк Дрейк предложил уравнение для определения вероятности контакта с внеземными цивилизациями для человечества. Разве это не интересно?

– Интересно! Но я думал, что ты занимаешься глобальными катастрофами.

– И ими тоже. Теоретическая физика это тебе не хухры-мухры.

– Понял. Это мухры-хухры… А я в школе программные вещи читал. Мне было интересно. Помню, ты побеждала на Олимпиадах. По математике, физике. Меня же увлекали биология, химия… С пятого класса решил, что буду врачом. Наверное, я честолюбив… А в восьмом мечтал, чтобы ты смертельно заболела, а я бы тебя спас!..

– Давай-давай! Признавайся в своих грехах.

– А я что делаю. Каюсь. Пришёл со школы, и за уроки…

– А у меня иначе. Я после школы часто бежала к маме в библиотеку. Там в читальном зале делала уроки, а потом увлекалась фантастикой… Впрочем, хватит разговоров. Я сейчас умоюсь и приготовлю завтрак.

Мария набросила Лёвин халат и пошла в ванную комнату. Через некоторое время она крикнула, чтобы он шёл завтракать. Когда Лёва зашёл на кухню, он снова ощутил атмосферу праздника.

– Ты знаешь, чего бы я хотела?

– Чего?

– Чтобы тебе никогда не было со мной скучно! Вот за это и давай выпьем остатки нашего шампанского!

– Хорошо! Только я пью, чтобы тебе не было со мной скучно! Я привык тебя считать очень умной, почти богиней. Мне до тебя ещё расти и расти! Но я постараюсь! И ещё я хочу сказать, что люблю тебя! Но мне кажется, я начинаю привыкать к такой жизни, и мне она нравится. Ради неё можно и умереть!

– Нет уж, живи! Иногда самое трудное в жизни начинается именно тогда, когда кажется, что все трудности позади.

После завтрака Лёва натянул на себя свитер и вышел на лоджию покурить. Курил он не часто и всегда с удовольствием. Попытался вспомнить, что он читал о глобальных катастрофах? На ум приходило только вероятное столкновение Земли с метеоритом. Но при чём здесь закономерность? И что здесь можно рассчитывать?

Погасив сигарету, вернулся на кухню и спросил Марию, словно продолжая разговор:

– Под глобальной катастрофой ты имеешь ввиду столкновение с метеоритом?

– Не только. А землетрясения, торнадо?! Каждые двадцать шесть тысяч лет полюса меняют местоположение. Это своеобразная петля времени. В результате происходят изменения климата. Наша планета кувыркается. Об этом же говорил космонавт Джанибеков, который наблюдал такое «кувыркание» предмета, плавающего в невесомости. Во время этого «кувыркания» один большой континент погружается в глубины океана, а другой поднимается из этих глубин. Ты представляешь эту катастрофу?! Конец Света!

– И что ты можешь сделать? Это нужно принимать как данность.

– Нужно предупредить грядущие поколения о надвигающейся угрозе. Именно для этого были воздвигнуты Египетские пирамиды. С их помощью нам сообщили, когда конкретно в очередной раз Земле будет грозить катастрофа.

– И когда? Мы успеем подать заявление в загс?

– Успеем… Пока нам ничто не грозит. Эволюция и история развиваются по кругу, однако каждый последующий оборот совершается на другом уровне. Подобное представление было и у древних ацтеков, которые видели в витой раковине символ смены веков.

– Интересно… но непривычно. – Лёва подошёл к Марии и поцеловал её. – С Новым годом, Машенька! Это была незабываемая встреча Нового Года. Теперь мы всегда так будем встречать Новый Год, не в компании, а вместе и наедине…

Мария убрала со стола, и они пошли в комнату.

– В этом году зимние каникулы у нас большие. Что мы будем делать? – спросила Мария.

– Во-первых, ты переедешь ко мне, – ответил Лёва и снова обнял девушку…

За окном в воздухе висели хлопья снега. За считанные минуты всё вокруг снова стало белым. Ветра не было, и большие снежинки долго висели в воздухе, пока не ложились на землю.

На подоконнике спал рыжий кот. Он равнодушно глядел на Марию, и от этого взгляда ей становилось не по себе.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

            НЕПРОСТОЕ РЕШЕНИЕ

 

                            Рассказ

    

В садоводческом товариществе раньше участки были огорожены сеткой рабица и взгляд не утыкался в кирпичные стены. Но прошли годы, и товарищество преобразовали в посёлок городского типа, разрешили строительство, и дома выросли один выше другого. А вокруг этих дворцов и заборы пролегли высокие, кирпичные. И вот среди такого великолепия, почти на краю посёлка, стоял небольшой домик под шиферной крышей, а участок был огорожен, как и прежде, сеткой рабица. В том домике жили Матвеевы: Николай Николаевич со своей женой Полиной Васильевной. Была у них, конечно, квартира и в городе, но там они бывали редко и только зимой.

Николай Николаевич, – высокий, худощавый, с большой седой шевелюрой, учитель русского языка и литературы в школе. Полина Васильевна в поликлинике всю жизнь проработала участковой медсестрой и недавно ушла на пенсию. Трудно в её годы бегать по участку. А молодых медсестёр много. Вот и пришлось Полине Васильевне уступить своё место молоденькой девочке, пока ещё ничего не знающей, но быстрой, подвижной и с гонором.

Николай Николаевич слыл настоящим профессионалом. Его уважали коллеги и друзья. Был он примерным семьянином и безумно любил свою сильно располневшую жену.

Был у них сын Павлик, который успешно окончил военное училище и уехал служить на Дальний Восток. Там и женился, и теперь уже его сын, Серёжа, после окончания школы поступил в училище, которое когда-то оканчивал отец.

Рослый, светловолосый, сероглазый, Сергей был отчаянным фантазёром. В детстве он был убеждён, что Земля вертится, потому что ходят люди. Шаги вращают планету. Надо идти быстрее, особенно когда в спину дует ветер. Тогда и время бежит, и можно стать большим очень скоро!

Он думал, что всё имеет свою причину. Летят птицы, стрекозы, бабочки, крыльями поднимая ветер. И дождик идёт, потому что кто-то забыл закрыть кран. И огонь горит, потому что ему холодно и кто-то хочет его согреть…

Когда мальчик подрос, он стал много читать, хорошо играл в шахматы и баскетбол и круглый год мылся под холодным душем. Закалялся.

Родители Сергея не ограждали сына от грязи улицы, чужих страданий, от подлости  сверстников. Павел Николаевич, считал, что сына нужно воспитывать не в тепличных условиях, чтобы он мог противостоять злу. «Тренируй желудок голодом, ноги – холодом…». Эти суворовские принципы и положили они в основу воспитания сына.

После второго курса курсантам разрешали жить дома, и Сергей расположился в дачном домике у бабушки и дедушки. Ему отвели небольшую комнатку с окном в сад, и он был счастлив. А там царствовал Рекс, восточноевропейская овчарка, которую Сергей дрессировал, когда был дома. Он научил Рекса многому, и все только удивлялись, какая умная собака!

Николай Николаевич в свободное время всегда находил себе работу: то виноград подвяжет, то стремянку отремонтирует, то скворечник смастерит. У него всегда были дела. Не любил он сидеть в кресле и смотреть телевизор.

– Я с бо́льшим удовольствием что-нибудь почитаю, чем стану смотреть эти бесконечные страшилки, – говорил он и брал с полки книгу.

Полине Васильевне было не до книг. Целыми днями хлопотала у печки. Особенно после приезда внука. Разве мало у женщины забот?! Нужно дома убрать, всех обстирать, на рынок сходить, семью накормить… Варила варенье и посылала сыну на Дальний Восток. У них таких фруктов нет. 

Сергей же больше всего любил вечерами ходить с дедом на прогулку. Так было заведено: после ужина выходили они к озеру, раскинувшемуся неподалёку, шли по тропинке, вьющейся среди зарослей, мимо церквушки, мимо родника и говорили, говорили.

Николай Николаевич был интересным человеком, и его независимые мысли иной раз поражали Сергея. Он пытался спорить, но знал неизмеримо меньше и принимал на веру то, что рассказывал дед.

– Нет, ты послушай, – говорил Сергей, – сейчас накоплено столько оружия, что его применение несколько раз уничтожит человечество. Это все понимают.

– В том-то и дело, что его никто не может применить, потому что это вызовет цепную реакцию и мир перестанет существовать! Это – оружие сдерживания.

Солнце уже спряталось где-то за домами и жара спала. Николай Николаевич был одет в синий спортивный костюм и выглядел моложе своих лет. Только резкое гортанное произношение выдавало в нём немолодого человека. У Сергея блестели глаза.

– Идиотизм какой-то! Чтобы спасти человечество, нужно уничтожить вооружение и запретить странам иметь армии!

– Карась-идеалист!

– А что? Сколько средств сохранили бы!

– В том-то и дело, что никто на это не пойдёт.

– Но почему?! Ведь это же очевидно, что никакие споры нельзя решить силой. Можно на время заставить подчиняться, но надолго ли?!

В небе появилась луна, которая осветила всё вокруг холодным светом.

– Народы разные, Серёга. Разные интересы.

– Вот я и говорю: идиоты! Сейчас самое время остановиться! Ты вот что скажи, дед! Чего это ты стал учителем русского языка и литературы? Разве ничего интереснее нет?

Николай Николаевич даже замедлил шаг.

– Что может быть интереснее, чем изучать язык, средство общения людей?! Как важно быть правильно понятым! Сколько трагедий происходит именно из-за того, что кто-то что-то не понял правильно! Есть даже такое выражение: «Мы с тобой говорим на разных языках!». Но язык-то один! Как важно понимать друг друга! И помочь этому может знание языка.

– Но люди могут не понимать друг друга, когда у них разное воспитание, социальный уровень, интересы.

– Общение происходит не только на уровне слов. Это и личное отношение к собеседнику, это и настроенность на разговор. Ведь можно слушать и не слышать говорящего.   

Николай Николаевич снова ускорил шаги, и Сергей едва поспевал за дедом.

Сумерки быстро сгущались, обнажая мириады рассыпанных по всему небу ярких звёзд.

Пройдя тропинку вокруг озера, они поднялись по насыпи вверх к мосту и, миновав его, свернули на узенькую безлюдную улочку, ведущую к их дому.

После прогулки  приятно было посидеть на веранде в шезлонге.

Недалеко от Николая Николаевича, прикрыв плечи клетчатым шарфом, сидела Полина Васильевна. Она неотрывно смотрела на звёздное небо. Николай Николаевич же любовался женой и думал, что время безжалостно меняет всё вокруг.

По-видимому почувствовав на себе его взгляд, Полина  Васильевна повернула лицо, и он увидел на её щеках блеснувшую слезинку. Промокнув носовым платком глаза, сказала:

– Не обращай внимания, дорогой. Воспоминания замучили.

Разговор мерцал, перескакивал с темы на тему. Вдруг стали обсуждать глобальные политические проблемы: расширение НАТО на восток, кого следующего будут мочить в сортире. Потом  Николай Николаевич произнёс, вставая и сладко подтягиваясь:

– Политика – грязное дело! Лучше, давай, поговорим о поэзии! – Он улыбнулся и взглянул на внука.

– А что о ней говорить? Мои товарищи практически её и не знают, – откликнулся тот.

– К сожалению… Поэзия теряет своё значение в общественной жизни…

– В том-то и дело! Нет сегодня поэтов, сравнимых с Маяковским, Есениным… Есть писаки, изживающие свои комплексы в поэтической форме…

– Точно! Собой восхищающиеся и себя издающие. Но это не самое страшное. К сожалению, имеет место деградация поэзии. Но зато сегодня многие увлекаются свободным стихосложением. И мне кажется, есть среди них и настоящие поэты.

– Есть, но не встречал давно, – сказал Сергей. Ему эта тема была неинтересна. – Поэты давно не имеют того значения, которое имели раньше.

– Ну да! Пришло агрессивное неграмотное поколение. Они не знают и не хотят знать о поэтах прошлого. Упиваются собственной «богемностью» и смотрят на всех сверху вниз.

– А кого ты, дед, читал в последнее время?

– Сейчас читаю роман Ирины Васюченко «Полуостров Робинзона» в журнале «Ковчег». До поэзии ещё не дошёл. И ещё читаю стихи, когда они мне интересны. Большинство, которые попадались мне на глаза, не обладают главным признаком поэзии. Поэт обязан высказываться… А эти стихи из разряда: могу писать, а могу и на машине покататься! Ладно! Пора спать. Завтра рабочий день!

Николай Николаевич встал с кресла, поцеловал Полину Васильевну в щечку и отправлялся принимать душ.

 

Они встретились совершенно случайно во Дворце культуры завода «Ростсельмаш» на танцах, куда её почти силой затащила Мила Вагина:

– Ты ничем не рискуешь! Совсем одичала!..

Танцевала Надя немного. Больше стояла у стеночки и наблюдала, как танцуют другие. Потом вдруг обратила внимание на стройного курсанта, также одиноко стоящего неподалёку. Надя улыбнулась ему, когда он взглянул на неё. А улыбка её была настолько естественной, радостной, счастливой, что Сергей не мог устоять.

Они познакомились, и с тех пор он всё время думал о ней. Девушки ему встречались разные. Одни совсем зелёные, просто хотели покрасоваться в обществе красавчика курсанта. Другие не скрывали своего желания выйти замуж.

Надя была другой. Она свободно высказывала своё мнение, была естественна, остроумна и совсем не старалась ему понравиться. Для иных девушек такие встречи были развлечением, чтобы было что вспомнить, о чём поговорить с подружками. Такие Сергею не нравились. Он сразу мог отличить пустышку от интересной, содержательной девушки, с которой было о чём поговорить.

И Надежда, встретив Сергея, преобразилась, почувствовала себя по-настоящему счастливой. Она училась в педагогическом, жила с мамой, учительницей младших классов. Отец бросил их, когда ей не было и пяти лет. Нужно ли говорить, что жилось им непросто?

Сергей с Надеждой стали встречаться. Очень скоро девушка привыкла к этим встречам и тосковала, когда долго не видела Сергея, писала стихи или доверяла дневнику самые затаённые мысли.

Она мало походила на подружек. Не курила, не злоупотребляла косметикой, любила читать и понравившиеся фразы аккуратно выписывала в специальную тетрадку. Вот и в тот вечер она наткнулась на два исключающих друг друга высказывания: «Надеяться всегда лучше, чем отчаиваться», – говорил Гёте. А Ницше считал, что надежда – «худшее из зол, ибо удлиняет мучение людей».

 «Вот и пойми их, – думала девушка. – Что у нас с Серёжей общего? Он – успешный, без пяти минут офицер, а я?! Он так красиво говорит, так много знает, что я рядом с ним просто теряюсь…».

И в самом деле, что она могла рассказать о себе? Фактически ничего. Зато ему было что рассказать. О Дальнем Востоке, где прошло его детство. О родителях… «Есть такая профессия – родину защищать…» – говорил он и невольно расправлял плечи, а шаг его становился чётче. Что она могла этому противопоставить?

Ловила себя на мысли, что слишком привыкла к Сергею, к прогулкам до позднего вечера.

– Завтра рано вставать, – недовольно сказала мать. – Институт проспишь!

– Ничего. У нас первая пара – лекция.

 

В каждом человеке таится чувство, заставляющее поступать наперекор здравому смыслу. Правда, кто знает, где этот здравый смысл? Ведь и она знала, что нельзя терять контроль над собой, но… не удержалась, приникла к его горячим губам. И всё! Всё вдруг изменилось! Она захлебнулась счастьем.

А Сергей всё целовал и целовал её лицо, тоже опьянев от счастья.

Потом они бродили по ночному городу и говорили, говорили, и наговориться не могли. Им было всё интересно: кто родители, как прошли школьные годы, чем увлекались, о чём мечтали.

Они прощались и не отпускали друг друга. Смотрели в ночное небо, где звёзды кружились в хороводе и по звёздному океану медленно плыла луна. Вдруг одна яркая звёздочка оторвалась и пронеслась к земле, оставляя огненный след.

– Ты загадал желание? – спросила Надя. – Надо было загадать желание, и тогда можно стать счастливым!

– Зачем мне в небе искать своё счастье, когда оно здесь, рядом!

– Ну да… Скажешь тоже, – смутилась Надя.

– А что такое счастье? – спросил Сергей.

– Это именно то, что я сейчас чувствую! Время словно остановилось! Недаром говорят, что счастливые часов не наблюдают. – Голова кружится! Так и согрешить недолго, – сказала Надя, обхватывая руками его голову.

– Нет! Нельзя терять голову. У тебя такого никогда раньше не было?

– Если не считать поцелуев одноклассников – ничего серьёзного, – усмехнулась она.

– Тогда тем более, пусть будет всё романтично и красиво…

– Тсс! Я всё понимаю, – сказала она и снова закрыла ему рот поцелуем.

Потом они стояли под деревом и целовались. Безмолвно. Слова здесь были совершенно не нужны.

Дни летели с огромной скоростью. Сергей ждал Надю с букетом цветов прямо под дождём. Она никогда не опаздывала. Прибегала, и они шли куда-нибудь, прятались от непогоды в кинозале или музее.

– Сколько мы с тобой не виделись? – спрашивала Надя.

– Вечность…

– М-да… Время летит. А казалось, только вчера мы ходили с тобой в театр.

– Нужно не вспоминать что было, а планировать то что будет.

– Оптимист!

– Реалист!..

Надя целовала его с открытыми глазами. Ловила выражение его лица. Рука Сергея скользила по её спине, и она невольно прижималась к нему, словно пугалась, что он вот-вот отстранится и пройдёт это сумасшествие.

Наступил день, когда Сергей пригласил Надю к себе домой.

– Если бы ты знал, как я боюсь! – шептала Надя и прижималась к Сергею, будто ища у него защиты.

– Не понимаю, чего ты боишься. Мои дед и бабка замечательные люди!

       

Знакомство состоялось, и Надежде понравились дедушка и бабушка Сергея. Пили чай с вишнёвым вареньем, говорили о поэтах серебряного века, читали стихи. Потом Сергей пошёл провожать Надю и как всегда вернулся заполночь…

 

В том году погода запаздывала меняться. Стоял октябрь, а деревья в саду были зелёными по-летнему.

Неожиданно приехал отец Сергея.

Павел Николаевич был рослым, атлетически сложенным мужчиной. Молчаливый, можно сказать, суровый, он много курил и, казалось, настолько привык командовать, что в его речи почти не было ноток неуверенности. Единственно перед кем он робел, так это перед отцом.

Много лет назад, когда он впервые привёз молодую жену знакомиться с родителями, выйдя с отцом в сад, спросил:

– Как тебе Люба?

Николай Николаевич, помолчав, неохотно ответил:

– Чего уж тут говорить. Дело сделано. У вас скоро ребёнок будет.

– Так она тебе не нравится? Ты не юли, батя. Говори что думаешь.

– Мне-то чего она должна нравиться? Важно, что тебе люба. Что я могу сказать? Яркая, но не глубокая. Энергичная, эгоцентричная, даже, я бы сказал, истеричная… Кем она работает?

– Бухгалтером. А ты за три дня уже составил о Любе представление?

– Да не секрет она вовсе. Ей не свойственны глубина и сила чувств… Почитай психологию. Ювенильный тип личности.

– Ладно, батя… Не будем об этом. Думаю, что ты ошибаешься. К тому же Люба умна и чувствует ваше с мамой отношение…

– Может, и ошибаюсь… Хорошо бы…

С тех пор Любовь Михайловна под любым предлогом старалась не приезжать к свёкрам на юг. Да и не было такой возможности. Муж командовал ракетной частью, целыми днями пропадал на службе. А когда Павел Николаевич и собирался к родителям, Любовь Михайловна находила благовидный предлог, чтобы остаться дома.

И сейчас Николай Николаевич терялся в догадках: что это вдруг сын неожиданно прилетел?

Осенью рано темнеет. Незаметно опустилась ночь, а Сергея всё не было.

– Больше ждать Серёгу не будем. Садимся ужинать!

За столом Николай Николаевич всё гадал: что же случилось? Когда часы пробили одиннадцать и Сергея ждать перестали, Павел Николаевич сказал:

– Мама, батя, я вот что хотел вам сказать. Не клеится у меня с Любой. Вот уже месяц, как я ушёл от неё.

В комнате воцарилась тишина. Слышно было, как тикают часы.

– Больше двадцати лет прожили и разошлись? Или встретил помоложе? – строго спросила Полина Васильевна.

– Никого я не встретил. Да если бы и встретил, не от хорошей жизни…

– В таких случаях, как правило, виноваты оба. Но что произошло? – спросил Николай Николаевич.

– Ничего не произошло…

– Сергей знает? – спросила Полина Васильевна.

– Потому и приехал. Поговорю с ним и поеду.

– А где же ты сейчас живёшь?

– Пока в кабинете. А потом сниму комнату. Сейчас это не проблема. Квартиру оставлю Любе.

– Так это на полном серьёзе?

– На полном.

– Так что всё-таки произошло?

– Разные мы с ней люди… Разные.

– И ты это понял только сейчас?

– Раньше просто не думал об этом.

Неожиданно по стёклам забарабанил дождь. Николай Николаевич, глядя куда-то за окно, пробормотал:

– Открылась бездна…

– А на небе ни тучки, – удивилась Полина Васильевна.

– Не могу понять, как ты раньше не видел, сынок, что вы не пара, – грустно заметил Николай Николаевич.            

– Что уж теперь говорить, батя? Ты понимаешь, Люба по-своему неплохой человек. Но она никого не любит, кроме себя. И я ей совсем не нужен… Она как солдат, а мне женская ласка нужна… Я ведь люблю её!

– Странно. Я думал, она тебя облизывает…

– Что ты?! Она – снежная королева. А мужику иногда нужно чувствовать, что он нужен, приятен, желанный… Впрочем, и я, конечно, виноват. Чего уж тут говорить?!

– Всё это болтовня, – перебила сына Полина Васильевна. – Как ты Сергею-то всё это скажешь?

– Взрослый. Надеюсь, поймёт. Я бы давно ушёл, да думал, как это скажется на мальчишке. А с месяц назад получил от него письмо. Пишет, что жениться надумал. Вот я и решил приехать…

Павел Николаевич встал, и направился на веранду.

– Кури здесь. Только форточку открой, – сказала Полина Васильевна.

– Н-да!  Финал был предсказуем. Хотя что ни говори, а столько лет вместе!

– Я ещё не стар. Сорок пять. Может, устрою свою жизнь…

– У тебя кто-то есть, сынок? – спросила Полина Васильевна.

– Никого у меня нет… Я говорю о тех, с кем бы хотел быть вместе… Ладно. Поздно уже. Пойду спать. Видно, Серёжу сегодня не дождусь…

Он прошёл в комнату, где Полина Васильевна ему постелила, и плотно прикрыл дверь.

Павел Николаевич долго не мог заснуть, хотя на часах была половина первого ночи. То ли был перевозбуждён от встречи с родителями, то ли вновь  всколыхнулась боль от пережитого. Ему казалось, что всё рухнуло. Что уже не вернуть того что было. Не выбраться из болота, которое его затянуло, и он захлебнулся этой гнилой водой и, взглянув на небо, не увидел ни единого проблеска, только тяжёлые низкие тучи… Всё как всегда: вкалываешь до изнеможения, как проклятый, встаёшь ни свет ни заря, потом ночь спать не можешь… А дома от тебя ждут того, что дать не можешь… Кто здесь виноват?!   

А может, всё же он и виноват! Что ни говори, а не солдат давно. Мог бы и на себя обратить внимание. Но это легче сказать, чем сделать! Служба она и есть служба. Люди, техника… А у молодых кровь горячая, а в голове пока ещё ветер гуляет. Недоглядишь, потом и до несчастья недалеко. Ему бы поспать, чтобы сузилось пространство, чтобы не думать об этом, не смотреть на время… хотя бы ненадолго. И здесь, у стариков, нет ему покоя. Неужели так будет всегда? Разве так долго протянешь? Хоть снотворное принимай! Или граммов двести водки… Но со стариками не выпьешь, а пить одному – последнее дело…

Интересно, что она сейчас делает? Здесь глубокая ночь, а Люба, наверное, уже ушла на работу…

Сколько это может продолжаться?! А может, то и не любовь была, а обыкновенная привычка?! Привык ночью чувствовать её рядом. Она манила его, звала и тянула, как притягивает всё, что недоступно!  Ему ничего больше и не нужно было… А ей?! Может, это не она его притягивает, а болото затягивает?! Тогда ему не выбраться никогда… Он понимал, что любит её и всегда будет любить, хоть она не всегда бывает такой, какой ему бы хотелось… Но это – жизнь! А жизнь не отрезок прямой, а замкнутый круг, состоящий из бесчисленного множества точек, и каждая – фрагмент его бытия. И неизвестно, чем считать это – наказанием или счастьем?

Его сознание меркло. Явь перемешивалась со сновидениями. То ему казалось, что он ещё мальчишка и родители требуют, чтобы он вовремя возвращался домой. А он любил гулять с ребятами до глубокой ночи. То вдруг видел себя на боевом дежурстве. То оказывался в глухом лесу, где когда-то заблудился и неделю бродил по тайге. Он потерял ориентиры, пробираясь по болоту, от усталости ложился на землю и забывался во сне. Очнувшись, пробовал кричать, но слабый звук его голоса терялся в густом сыром воздухе, так и не найдя отклика. Тогда он познал чувство полного, абсолютного одиночества, категорической отдельности от всего сущего.

Такое же чувство он испытывал сейчас и мог надеяться только на себя.

Он стоял перед непростым решением и месяц назад, когда, узнав об измене жены, ни слова не говоря, ушёл из дома. Но сколько это может продолжаться? Когда такое происходит, как правило, виновны оба. Он с себя вины не снимал.

На службе никто ничего не узнал. Только курить стал больше да чуть похудел… В свои сорок пять почувствовал вдруг приближающуюся смерть… Отныне предчувствие близкой смерти было с ним постоянно.  Он открывал в кабинете форточку и, глядя в полуночное окно, думал о том, что следует сделать… Пришло осознание того, что нужно поехать к родителям, к сыну…

      

Сергей пришёл поздно ночью. Узнав, что приехал отец, обрадовался, но Николай Николаевич не разрешил будить сына.

– Завтра приходи пораньше… Отец приехал на неделю.

– Постараюсь. Может, вместе с Надей придём…

На следующий день он освободился часов в восемь, забежал за Надей и они вместе поехали на встречу с отцом Сергея.

В автобусе Надя рассказала о делах в институте, потом придвинулась к любимому, чтобы чувствовать его тепло. Выйдя у рынка, они пошли в сторону садоводческого товарищества. Небо над ними сверкало яркими и крупными звёздами. Серп луны плыл по звёздному океану. Прошедший накануне дождик прибил пыль, и чувствовалась прохлада.

– В последнее время мне снится один и тот же сон, – сказала Надя, держась за руку Сергея.

– И что же тебе снится?

– А ты не будешь смеяться?

– Почему я должен смеяться?

– Это дивный сон. Всё как будто происходило наяву. Мы с тобой танцевали вальс, а все расступались, смотрели на нас. Ты обхватил меня. Твоя рука скользнула по моей спине и легла на талию. Мне было очень приятно. Такого у меня ещё никогда не было. Я ощущала твой сладковато-пряный запах, и он меня… возбуждал. Ты вёл осторожно и бережно. Мы парили над залом, поднимаясь всё выше и выше, при этом ноги мои не отрывались от пола. Музыка была такой волнующей, такой прекрасной, что наполняла восторгом. Ты наклонился и нежно поцеловал меня. Кружилась голова, и я чувствовала, что вот-вот ноги мои откажутся двигаться. Я боялась, что не смогу довести танец до конца. А ты только сильнее меня обхватывал руками, и я полностью отдалась танцу… Вот такой сон…

– Прекрасный сон, но ты же знаешь, что я плохо танцую. Может, это был вовсе и не я?!

– Вот ещё! Как же не ты! Я бы с другим танцевать не стала!

– А я всё время думаю: чего это прилетел отец? Что-то случилось? Может, его, наконец, переводят ближе к центру?

– Может, мне не нужно сегодня приходить?

– Нужно! Я хочу вас познакомить! И чего ты боишься?! Вспомни, как трусила, когда знакомилась с моими. А потом было столько впечатлений.

– Твой дедушка – учитель. Родственная душа! А папа…

– А отец – типичный военный. Но не солдафон. Много читает, любит классическую музыку, да и сам рисует маслом очень даже ничего.

– Тем более страшно…

    

Полина Васильевна знала, что она – человек – ведомый и живёт чувствами. Много раз ругала себя за это, старалась изменить характер, но – увы!

Проработав много лет медсестрой, она приобрела удивительную способность: все проникались к ней полным доверием и посвящали в свои проблемы. И тогда она бросалась решать их, помогать, выручать… Ей казалось, она знает, что нужно делать. Она давала советы, куда-то ходила, с кем-то беседовала, и далеко не всегда ею были довольны. Тогда она в очередной раз зарекалась больше так не делать, но проходило время, и Полина Васильевна снова бросалась на помощь терпящим бедствие.

     Но одно дело – посторонние, и совсем иное, когда в помощи нуждался сын. Как ему помочь? Что посоветовать? Да, и возможно ли помочь, когда он уже всё решил? Неужели Павлик живёт только для себя? Неужели через столько лет рухнет семья? И была ли семья? Ведь она, мать, почти ничего не знает о сыне! Может, если он останется в семье, до конца своих дней будет мучаться? Сердце её разрывалось от мысли, что Павлик несчастлив в семейной жизни, что ему больно… Но чем она может помочь, если даже не знает сути конфликта!

Грустно было сознавать, что она не в состоянии помочь сыну. Вон какой вымахал. Сам всё решает. Привыкли желать счастья в личной жизни. А что толку?! Как его достичь, как сохранить? И как это перенесёт Коля? Он-то хорохорится, а сердце у него слабенькое… Да и Серёжа как отнесётся к такому известию? Ведь у него время сейчас непростое. Первая любовь!

      

     Сергей нажал кнопку звонка.

     – Сколько помню дедов, – сказал он, – они почти весь год живут в саду. Дед говорил, что всегда мечтал об островке счастья. Пусть – небольшой, каменистый, а вокруг бушующее море… Он говорит, что построил бы там домик и был бы счастлив! Мечтал о своей территории, где царствуют его законы! Потому, говорит, только здесь и может быть счастлив.

Калитку открыла Полина Васильевна.

– Вот хорошо, – обрадовалась она. – Сейчас ужинать будем!

Когда они вошли в комнату, им навстречу встал Павел Николаевич.

– Отец!

– Серёжа!

Они обнялись.

– А это – моя Надя, – Сергей чуть подтолкнул Надежду вперёд.

– Очень приятно. Павел Николаевич… – представился он.

– Ты по делам? Мама не смогла с тобой приехать? – Серёжа забросал вопросами отца.

– Не смогла. Квартальный отчёт у неё…

– Понятно…

Потом, когда все расположились в комнате, Павел Николаевич стал что-то говорить о природе Дальнего Востока.

– Уже привык… Нравится. Конечно, это не донские степи, но там своя прелесть… Суровая красота. Мы живём в военном городке. Сопки, растительность другая… В свободное время я пытался её изобразить…

– У тебя прекрасно получается…

– Ты преувеличиваешь.

Павел Николаевич улыбнулся.

– Я видела одну вашу картину. Мне нравится, – сказала Надя.

– Это ту, что висит в комнате? – спросил Павел Николаевич, довольный, что Надежда заметила картину, когда-то привезённую родителям в подарок.

 – Как вы там? Как мама?– продолжал расспросы Сергей.
           – Ничего нового… Живём…

Николай Николаевич взглянул на сына. Скажет или промолчит? А может, всё ещё будет хорошо…

Павел Николаевич нахмурился и замолчал. Потом, увидев в окне своё отражение, боднул головой, и продолжил:

– Жизнь в полосочку, дорогие мои. Но не за горами и светлая полоса.

 

                            ОРКЕСТР  

 

                              Рассказ

           Поезд плавно тронулся, и медленно поплыли назад  перрон, станционные постройки, столбы электропередач, дома, деревья.

Рыхлый мужчина сорока лет сидел в купе и смотрел в зеркало напротив.

«Здорово, если бы я так и остался один, – подумал он. – В последнее время было столько беготни, нервотрёпки, что любое общение мне противопоказано».

Мужчина возвращался из командировки, где что-то пробивал, о чём-то договаривался. Его пышная шевелюра и широкое лицо чем-то напоминали известного эстрадного певца. Он этого не скрывал, а наоборот, старался подчёркивать. Даже одевался и двигался как его знаменитый двойник.

Работал он главным дирижёром симфонического оркестра в филармонии южного провинциального города, куда его пригласили в прошлом году.

Он помнил, как волновался, получив назначение, как побаивался первой встречи с оркестрантами, искал у них понимания, поддержки. Но постепенно освоился и стал проводить свои идеи в жизнь. Конечно, они не всем были по душе. Он был наслышан о «нраве» этого оркестра, «съевшего» уже не одного главного. Но сдаваться не собирался. Тем более что с самого начала понял: этот оркестр – плацдарм, с которого или взлетишь вверх, или… О втором варианте развития событий он и не думал. Однако «орешек» оказался не так прост, каким поначалу казался. Нет, совсем не прост. Что там говорить: с народниками было бы куда проще. При случае и крепкое словцо могло пойти в ход. А здесь не знаешь как себя вести. Вежливость воспринимают за манерность, а резкость приводит к истерикам и демонстративным саботажам. Он вспомнил, с каким удовольствием приезжал в этот город прежде в качестве приглашённого дирижера. Ему улыбались,  осыпали комплиментами… Вставая за дирижерский пульт, он сам себе казался прекрасным принцем на белом коне. А теперь…

Поёживаясь, вспомнил, как пренебрежительны были с ним «старики», словно делали одолжение, приходя на репетиции. Дисциплина в оркестре отсутствовала. Теперь каждый раз он становится за дирижёрский пульт, точно на лобное место. Так и хотелось спрыгнуть в какой-нибудь окопчик, спрятаться, отдышаться…

 «Еду как на войну», – подумал он с досадой. – Но ничего-ничего, не на того нарвались. Или пан, или пропал. Отступать некуда.

Дирижёр, подняв сиденье дивана, бережно уложил отделанный натуральной кожей саквояж. Он любил хорошие вещи. Вот и дирижёрская палочка была из редкого сорта твёрдого дерева. Он взял её в руки, погладил бережно. Покрытая лаком, она блестела, словно улыбалась хозяину. «Мой единственный друг», – подумал он о ней отчего-то в мужском роде и неожиданно для самого себя поцеловал. Потом, бережно завернув её в бархотку, уложил в отведённое только ей отделение саквояжа.

Дирижёр знал, что музыканты за глаза его называли «Дирижёрской палкой» и не был этим особенно расстроен. Пусть «Палка», а не «Кисель». Он волевой, требовательный, добивающийся своей цели!

Называли его и «Народником во фраке», или просто «Фраком». Ну, что ж… С этим придётся жить…

За короткое время он успел поляризовать не только коллектив оркестра, но и всю музыкальную общественность, проводил несгибаемую политику, и создавалось впечатление, что идёт планомерное выдавливание «стариков», заслуженных, остепенённых. Это и понятно: они осмеливались вступать в пререкания, позволяли себе иметь своё мнение, могли не приходить на репетиции, на выступления, при этом аккуратно получали зарплату по высшему разряду.

Другие, чаще совсем ещё зелёные музыканты, только окончившие консерваторию, к дирижёру относились с подчёркнутым почтением. Что ни говори, а он поставил на молодёжь, добился выделения средств на закупку новых инструментов, обещал организовать гастроли за рубеж. А кто же не хочет поехать в Англию или Германию?! И что такого, что он когда-то окончил факультет народных инструментов? Мало ли кто что оканчивал?! Разве не дирижировали оркестром Скрипка или Гобой? И может, такое поведение является компенсацией комплекса неполноценности? Он и сам чувствовал, что не всегда «догоняет» некоторых музыкантов в оркестре. Они образованнее, опытнее, да и обросли дружками и знакомыми, ведь это их родной город! 

Были разные мнения о его мастерстве. «Старики» утверждали, что он плохой музыкант, не слышит, не творит… Но ведь это кто как посмотрит. Одному нравится поп, другому – попадья, а третьему – попова дочка!

И вот сейчас он прилёг на диван прямо поверх покрывала и лежал с закрытыми глазами, размышляя, что делать и как реагировать на выпад Флейты, в пылу спора бросившей ему: «Что вы понимаете? Вы – домрист! Вам бы оркестром народных инструментов дирижировать!».

Конечно, он бы её выгнал. Но это уже становилось тенденцией. Недавно по его настоянию выгнали Трубу, старого алкоголика, хоть и заслуженного и неплохого музыканта, но скандального и не умеющего себя сдерживать, думающего что незаменим. А Главный на его место поставил двух молодых, и теперь с Трубами у него проблем не было.

Но выгнать Флейту? Нет, нужно повременить, придумать что-то другое! Ведь оркестр это не сборище музыкантов. Это единый организм, в котором и дыхание, и сердечный ритм подчинены одной воле – воле Дирижёра! Музыкант растёт и крепнет постепенно, учась синхронизировать своё сердцебиение с сердцебиением коллег. Со временем рождается Оркестр! Если же этого не происходит, оркестр не состоится!

 

     Медленно тянулись минуты. Он повернулся на бок и уставился в стенку. Хорошо бы заснуть, но куда там! Рано. Привык ложиться поздно. Работал больше по ночам, когда все угомонятся и можно, разбирая партитуру, услышать голоса.

Потом резко встал, протянул руку к двери и осторожно отодвинул её в сторону. В коридоре было пусто, а за окнами темно.

«Вот и ладушки! Я один!» – подумал он и запер дверь изнутри.

Достал из сумки бутылку коньяка, закуску и принялся ужинать. Но не успел выпить и рюмочку, как в дверь осторожно постучали.

«Проводник, наверно», – подумал он, открывая.

У входа стоял спортивного вида парень и улыбался. Он уверенно шагнул в купе и сел на свободный диван.

За ним вошла и проводница, светловолосая девушка в форменной одежде.

– Ваш билетик, гражданин хороший, – попросила она. – И как вы сюда попали?

– Не волнуйтесь, хозяюшка, – улыбнулся парень, демонстрируя свои зубы. Видно было, что он пользовался самой хорошей зубной пастой. Краешки глаз игриво прищурились.

Он протянул билет. Проводница взяла его и стала внимательно изучать.

– А как вы вошли? Вагон-то закрыт?

– Я опаздывал… сел в седьмой и прошёл по коридорам.

– Ясно… Вам чаю принести? – спросила она, пряча билет в сумку.

– Да, если вам не трудно. Погорячей!

– А вам, гражданин хороший? – повернулась она к дирижёру.

– А кофе у вас нет?

– В Греции всё есть! – ответила проводница, внимательно разглядывая рыхлого мужчину, привыкшего ездить в таких вагонах. «Видно, какой-то начальник», – подумала она и вслух заметила: – Только кто же на ночь кофе пьёт?

– Я! Буду признателен вам. – Потом, помолчав, добавил: – Если можно, два кофе, и с лимоном, пожалуйста!

– Понятно. Два кофе с лимоном и один чай…

Когда проводница ушла, парень поставил спортивную сумку на диван.

– Может, составите компанию. Коньяк отменный. Гарантирую, – предложил дирижёр.

– Нет, что вы?! Я же спортсмен. Выпью чай и баиньки! Как здорово, что успел!

– Жаль. Не привык, знаете ли, один пить. Но чувствую, что нужно снять стресс, иначе не засну…

 

Ночью ему снилось, будто он стоит у пульта, а все эти высокомерные заслуженные и народные над ним хихикают. Ждут, когда ошибётся. А в тексте, как назло, такое наворочено, что чёрт ногу сломит. Пять диезов… Дожидаются, злорадствуя. А он всё увеличивает темп, чтобы им некогда было свои каверзы строить. Впрочем, и ему было непросто. Всё – через себя. Всё – собственной кровью. На разрыв аорты… Написал же такое доморощенный меломан. «Пчёлкой» назвал. Обыкновенные хроматические гаммы. Но с изюминкой… А как это играть? Быстрее, ещё быстрее, словно кто-то гонится, кто-то подгоняет… Но они, эти старики, успевают. Им хоть бы хны! А у него рубашка мокрая, пот заливает глаза, и сердце барабанит дробь.

Быстрее, быстрее, громче, два форте! Три форте! Сбивается дыхание. Молодые сдают первые. Им не угнаться за стариками. Он замечает, что три Первые скрипочки опустили смычки. Чёрт побери, неделю уже репетировали! А эти смеются ему прямо в глаза! Им весело, а ему страшно… Так и загнуться можно… Ну и что?! По-настоящему большие таланты жизнь оканчивают молодыми, как Пушкин или Высоцкий. И в то самое время, когда он об этом подумал, Барабан словно выстрелил. От удара дирижёр проснулся.

Поезд стоял на какой-то станции. По перрону бегали люди. Свет бил прямо в окно. «Сколько же времени? – подумал он. – Завтра в десять репетиция. Ну, что ж, посмотрим, кто кого!».

            Потом подумалось, что от таких нервотрёпок действительно можно загнуться. И чего им неймётся? 

     Поезд тихо отошёл от вокзала, и он снова лёг и закрыл глаза. Нужно поспать. Завтра репетиция, а через пару дней концерт…

 

            Поезд пришёл вовремя. Выйдя на привокзальную площадь, он взял такси и поехал к себе. Дома его никто не ждал. Он жил один, что само по себе вызывало много разговоров. Кто-то старался уличить его в разврате, кто-то даже выдвинул версию, что он нетрадиционной ориентации. Ну и что? Пусть говорят!

Было раннее утро. «До десяти успею привести себя в порядок, – подумал он. – Побреюсь, приму душ, выпью кофе…».

 

В половине десятого оркестранты стали собираться. Концертмейстер, невысокий худощавый мужчина с красивой седой шевелюрой, аккуратно положил свою куртку на кресло в первом ряду, взял инструмент, сел на своё место и стал разбирать ноты.

Кто-то старательно играл гаммы, кто-то настраивал инструмент, смазывал канифолью смычок.

Фагот давно ухаживал за Флейтой. Вот и сегодня он помог ей разложить ноты на пюпитре, потом сел рядом и запел густым баритоном:

– Как провела выходной?

– Нормально. Говорят, что Палка приехал. Интересно, что он привёз?

– А что бы ты хотела, чтоб он привёз? – спросил Фагот. – Думаю, свои проблемы решал. Мечтает в Москву перепрыгнуть. Ему наш провинциальный город как трамплин…

– Это ты напрасно. Разве не видишь, что он старается…

Флейта не договорила. На репетицию пришли две говорливые Валторны и запели, не обращая ни на кого внимания. К ним присоединился Кларнет. Пальцы его забегали вверх и вниз, и на сцене усилилась какофония.

Кларнет был известным в оркестре бабником. Одно время он обхаживал Флейту, от него она даже Пикколо родила. Но узнав о её беременности, он просто сбежал в Израиль… Потом вернулся и стал ухаживать за Скрипочкой, но вскоре перебросился на Виолончель… Скрипочка даже жаловалась на него Палке. Но тот не отреагировал. 

 

В филармонии дирижёра ожидал приятный сюрприз. Молодые музыканты, которые им были приняты в оркестр, узнав, что он приехал, украсили его кабинет цветными воздушными шариками. На столе в вазе стояли три белые розы.

Главный улыбнулся, потом пригласил директора оркестра и попросил снять шарики и не тревожить его до репетиции.

В оркестре напряжение нарастало. Оно словно повисло в воздухе.

Раскладывая на пюпитре ноты, уселась мадам Туба и стала играть гаммы. Стараясь перекричать друг друга, молодые Тромбоны и Трубы дули в свои мундштуки так, что вокруг всё дрожало. Они заглушили писк Скрипочек, и те недовольно попискивали.

Арфа лениво перебирала струны, а Виолончель, настроившись, запела громко и весело.

– Здесь нужно играть пиццикато, – сказала она подружке. – Посмотри как написано.

– Да ладно тебе. Что ты всё время мне делаешь замечания?

Ровно в десять пришёл дирижёр. Он был подтянут, тщательно выбрит, серый костюм его выглядел как новенький. Поздоровавшись, сказал, словно выстрелил:

     – Открыли Моцарта. Сороковая симфония. Я на прошлой репетиции просил, чтобы внимательно посмотрели текст. Симфония Моцарта. Готовы?

Он открыл партитуру и на мгновенье замолк, раздумывая, с чего начать.

– Я знаю, что мне не дадут договорить, – шептал Фагот Флейте. – Но я должен тебе сказать… Если сегодня не скажу, то не скажу никогда. Я даже для храбрости выпил бокал вина! Мы должны быть вместе! Ты же знаешь, что я тебя люблю. Я удочерю Пикколо, и мы будем жить вместе. У меня в общежитии отдельная комната!

     – Так, успокоились! – Дирижёр взмахнул палочкой, но тут же опустил её. – Флейта! Я же просил легко, игриво…  Ещё раз! И…

А Фагот всё что-то бубнил и бубнил:

– Я чувствую тебя, где бы ты ни была. Мы должны быть вместе… Я так больше не могу и не хочу! У меня всё горит, когда я думаю о тебе!

Флейта опасливо взглянула на Палку и в паузе прошептала Фаготу:

– Не мешай! Я и так у него в чёрном списке. Поговорим после репетиции… И вообще, пока у тебя нет покоя, ты живёшь!

– Слова, слова…. Ты говорила, в них только играют. А когда ты ведёшь свою партию, я счастлив! Ответь мне: ты согласна? У тебя тридцать восемь тактов паузы. Ответь, согласна?

– О чём ты говоришь? – горячо прошептала Флейта. – Я до сих пор от Кларнета не могу отойти. Я его по-настоящему любила. У меня дочурка… Зачем она тебе? Ты такой важный, такой стройный. Зачем я тебе, да ещё с Пикколо?! Она совсем не простой ребёнок! Недавно со двора ушла гулять по городу! Я думала, украли дочь. Ты представить не можешь, что я пережила.

– И где она была?

– В милиции. Увидели, что малышка одна бродит, вот и забрали! Милиционерам она очень понравилась, конфеты ей давали. Она разгуливала по отделению, довольная всеобщим вниманием. Но писку было столько, что те были рады, когда я пришла за нею.

– Вот я и говорю: вместе будем воспитывать девочку.

В это время, увлёкшись разговором, Флейта не успела вовремя вступить и тут же услышала:

– Что это с вами? Сколько можно? Повторяем. Три такта после цифры четыре! Три такта… И…

Фагот взглянул на Флейту и спросил:

– Почему ты не одела кольцо? Я думал, оно тебе понравилось.

– Кольцо мне понравилось. Но не привыкла… Оно мешает играть… Должна привыкнуть, но сегодня репетицию проводит Палка и я не могу себе позволить ни одной фальшивой ноты!

Фагот, не колеблясь ни минуты, взял кольцо и надел ей на безымянный палец правой руки.

– Я надеюсь, ты согласишься выйти за меня замуж?

Флейта улыбнулась:

– О любви не говорят, её показывают отношением…

 

Важно не то, что происходит, а то, как мы к этому относимся. Флейте не нравилось, что Фагот был совершенно уверен в том, что она не откажется от его предложения. Подарить обручальное кольцо в качестве не подарка к помолвке или к свадьбе, а просто так, даже не спросив её согласия. Нет, это уж очень не похоже на то, к чему она привыкла. Перед её глазами помчалось возможное будущее. Он поёт своим густым баритоном, а её писка никто и не услышит! Она искала любовь, и хотела взаимности. Но её сердце молчало. Пауза затянулась…

 В одиннадцать тридцать первый перерыв. Дирижёр, ни с кем не разговаривая, ушёл в свою комнатушку, куда услужливая Виолончель обычно приносила ему кофе из буфета.

 Она сидела в кабинете и преданно смотрела в его глаза. Потом пропела:

 – Существует ли такое понятие – оркестр? Или это простое множество различных инструментов, кем-то и с какой-то целью собранных вместе?

 – О чём вы, ей-Богу?! Да нет в оркестре и двух одинаковых музыкантов! Вообще в природе нет двух одинаковых вещей. Более того, один умник сорок лет собирал снежинки и рассматривал их под микроскопом. Искал две абсолютно одинаковые. Не нашёл, бедняга. Запил с горя от бессмысленно потраченных лет.

 – Как так нет? – не понимала Виолончель. – А скрипки, а мы, виолончели?

 – А вы подумайте, есть ли два совершенно одинаковых инструмента? До такой степени, чтобы пели одинаково? Маразм. Конечно, их быть не может. А если и есть, то они слились в пространстве и времени и это один инструмент. Вы же Музыкант, должны понимать. – Он задумчиво посмотрел на неё. Повторил: – Запомните: нет двух одинаковых музыкантов. Как и нет двух одинаковых деревьев. И в этом заключается смысл жизни, который все ищут...

 

…Конфликт разгорался, особенно после того как заслуженную Скрипку вдруг пересадили в третий ряд, где сидела зелёная молодёжь. Она, чуть слышно пискнув, пересела и стала пиликать так же, как и тогда, когда сидела рядом с Первой Скрипкой. Решила не вступать в споры. Не хватало на старости лет оказаться на улице. Сегодня в стране кризис. Безработных много, а что она может, кроме как играть? Нет, нужно молча подчиниться. Переждать. Угомониться. Нужно выжить…

На перерыве «старики» как встревоженный улей собирались группами и жужжали, обсуждая, что делать и как быть.

– Хоть и положил я себе за правило не оспаривать его утверждений, с иными из них согласиться никак не могу, – пропел Альт, старательно нанося канифоль на смычок. – Критика способствует совершенствованию, а по его мнению, это намёк на бунт.

– Но нужно признать, что его «откровения» звучат не вполне интеллигентно, когда во время репетиции он допускал хамство, – настаивала Скрипка.

– Это неинтеллигентно…– пропиликала Вторая скрипка. Она вспомнила, что Палка обозвал её рефлектирующей интеллигенткой.

Альт улыбнулся и сказал:

– А знаете, чем интеллигент отличается от… лягушки? Когда над ней летит комар, она сначала примеривается. Если языком может «дострелить», то ловит комара, а интеллигент тоже примеривается, но если понимает, что сумеет поймать, уже не ловит: ему достаточно знать, что он сумеет это сделать. Я принадлежу, по терминологии Палки, не к лягушкам, а к интеллигентам…

– Напрасно вы так, – возразила Арфа. – Он поставил задачу изменить оркестр и своего обязательно добьётся, поверьте мне!

– Да, но у него средства превратились в самоцель. Возродить оркестр, сделать его сообществом единомышленников можно только тогда, когда он отыщет лидера. А лидеры ему мешают! Он окружает себя посредственностями, чтобы на их фоне выглядеть гением. Умные же окружают себя гениями, чтобы купаться в лучах их славы. Так что лидер ему нужен – не Мастер, а преданный холуй!

– Он и ищет его, – вставила Туба. – Но пока не может найти!

– Ну да! – поддержала её Виолончель. – Каждый должен, заботясь о себе,  сострадать оркестрантам.

– Палка нам не сострадает, – пискнула Вторая скрипка.  Но есть и те, кто его боготворят!

– Мразь, приспособленцы! – пророкотал Тромбон. – Других слов для них я не знаю… Выгнать из оркестра такую Трубу!

– Нужно быть объективным: во-первых, Труба не просыхала, – вступил Барабан. – К тому же Палка немало сделал для оркестра. Нужно уважать его уже только за то, что он стоит у пульта и даёт нам темп! Вы вспомните, как Палка отнёсся ко мне, когда у меня родился Колокольчик! Он помог с общежитием, даже купил ему новый пластмассовый горшок! В нашем оркестре всегда были негры и те, кто считал, что у них голубая кровь и слоновая кость, профессора всякие, заслуженные.

– Ты не обобщай. Разные были музыканты…

– Так эти патриции и на репетиции не ходили. Разве я не прав?

– Всякое было. Но они же работают в трёх местах.

– Ну и что? Оркестр у них всегда был на последнем месте. Гегемонами они у нас числились. Им проблемы оркестра были до лампочки!

– Ну что ты говоришь? Они не болели за оркестр? Люмпен нашёлся!  Это ты от зависти! Наговариваешь.

 

У первого рабочего дня после выходных своя мистичность. Мало кто вдумчиво смотрит по сторонам. Особенно утром. Ещё шумит в ушах ушедшее воскресенье, далёкое от реальности.

Перерыв подошёл к концу, и на сцене снова зазвучали нестройные арпеджио, гаммы, фрагменты симфонии. Дирижёр был сегодня не в духе, и никому не хотелось попасть под его горячую руку. Мир сер и сумрачен. Но Флейта и Фагот смотрели сквозь него. Мимо проходили события, на которые они не обращали внимание. Они говорили только о себе, и не было интереснее для них темы. И наговориться не могли! Они знали, что именно в этот день свершаются самые дикие, самые невероятные безумства!..

 

В наше непредсказуемое время судьбы музыкантов складывались по-разному. Одни совершенствовались и становились Артистами. Они были востребованы и играли на разных сценических площадках. Другие, добившись виртуозного владения инструментом, ездили по заграницам. Их считали удачниками, но что за счастье жить месяцами вдали от близких, от семьи и детей?! Некоторые устраивались в небольшие коллективы, играли на свадьбах, в ресторанах, на корпоративных вечеринках или преподавали в музыкальных школах и к специальности своей относились как к ремеслу. Наконец, были и такие, которые совершенно прекращали музицировать, устраивались чиновниками и громко рассуждали об огромном значении искусства в воспитании подрастающего поколения. У них любимым выражением было: «Красота спасёт мир!». Кто-то превращался в бизнесменов, журналистов, пишущих о культуре, затейников на различных торжествах…

 

В дачном домике у камина собрались обиженные. Потягивая дешёвое вино и закусывая фруктами, они рассуждали о том, каким должен быть оркестр. Потрескивали сосновые дровишки, вспыхивая искрами, которые ударяли в прозрачный щит и тухли от гасителя, установленного напротив камина.

– Как же усмирить этого зазнавшегося народника? – спрашивала Скрипка, глядя на пламя.

– У тебя народник как матерное слово! – улыбнулся Альт, не глядя на собравшихся. – Ты говоришь, что он зазнавшаяся сволочь, а не мы ли, считая его недомузыкантом, проявляем зазнайство? Сколько больших музыкантов вышли из народников?!

– Но как он ведёт себя с нами?! Будто мы виноваты, что он не слышит, как фальшивят трубы и вместо фа-диез играют чистое фа! – воскликнула Виолончель.

– Мне кажется, со временем мы его обтешем. А дрова берёзовые нужны, тогда и искр не будет. – Альт с тревогой взглянул в окно. Скоро нужно было снова идти в филармонию. Предстоял вечерний концерт. – Вот что я ещё хотел сказать: у нас сексотов в оркестре развелось много. Даже стены имеют уши. Поменьше болтать нужно, если не хотите последовать за Трубой…

Собеседники замолчали. Говорить не хотелось. Им казалось, что и здесь, на даче, стены имеют уши. А может, они не были убеждены, что кто-нибудь из присутствующих только за одобрительный жест «Палки» не выдаст их…

Из кухни доносился запах ароматного кофе. Через мгновение на веранду, где они сидели, вкатилась тележка, на которой стояли три чашки, кофейник и апельсиновый сок. Тележку толкала служанка, молодая девушка с пылающими от стеснения щеками. Её звали Любашей. Она приехала из дальнего района области, училась в музыкальном училище и была счастлива, что понравилась Скрипке и та взяла её в услужение. Так она приобщалась к Высокому искусству!

В следующий вечер Фагот и Флейта встретились у памятника Пушкину. Высокий стройный Фагот в дорогом пальто и с букетом белых роз. И белокурая Флейта, по виду совсем ещё юная. Они обнялись и долго стояли, не разжимая объятий, под строгим взглядом классика.

– Здравствуй, моя дорогая!

– Здравствуй, мой дорогой!

И снова молчание.

Бывают моменты, когда отсутствие слов способно сказать гораздо больше. Фагот гладил Флейту по блестящей её клавиатуре. Она тихо улыбалась, не отводя глаз от его загорелого лица. А Фагот шептал:

– Честное слово, чувствую себя двадцатилетним мальчишкой.

– Кто говорил мне, что возраст значения не имеет?

– Это для тебя! Мужчина всегда должен быть молодым!

Она теснее прижалась к нему, прикрыла глаза и севшим голосом пробормотала:

– У этой вечности не может быть возраста. Да поцелуй же ты меня, в конце концов! Что ты стоишь как статуя!

Прохожие огибали их, как островок огибает вода. На этом островке стояла пара влюбленных, слившихся в долгом поцелуе. Мир для них перестал существовать. Время остановилось.

– Это что-то невероятное… Я теряю голову! Ты заставляешь меня сходить с ума. Но мне это нравится!

– Спасибо за розы, милый. Они великолепны.

Ещё один поцелуй. Короче, но гораздо более страстный. И ещё один. И ещё… Секунды, подстёгнутые невидимым дирижёром, сменили ритм и рванули в диком темпе, навёрстывая упущенное и стремясь попасть в такт с бешено бьющимся пульсом.

– Страсть, любовь всё оправдывает, – шептал ей Фагот. – Всё что было – не имеет значения! Есть только ты и я.

Потом он подхватил белокурую Флейту и увлёк к себе в общежитие…

Они любили, словно играли одну партию в унисон, отдаваясь друг другу до самого предела, перекидывая мост через пропасть между реальностью и небытием, между смыслом и бессмыслицей, между сбывшимся и несбыточным.

Чувствуя Флейту всем своим долговязым деревянным телом, теряя рассудок и контроль, Фагот растворялся в ней, вторя ей, перекликаясь с нею! И пространство становилось крошечным, и мир пел удивительную песню.

А потом, вымотанные любовью, лёжа на скомканных простынях, возвращались обратно в реальность, которую потеряли на несколько часов.

Рядом с общежитием развернулось строительство супермаркета. Строительная площадка выглядела огромной и суетливой, как разворошённый муравейник. На улице спешили по своим делам горожане, орала, фальшивя, дурным голосом сигнализация задетой каким-то прохожим машины…

– Спасибо тебе, – тихо проговорила Флейта. – А теперь пора домой.  

– Это тебе спасибо. Вспомнил, что такое любовь! Романтика.

– А ты романтик?

– Не знаю… Наверное, нет. В оркестре я практик и циник.

– Я не понимаю, о чём ты?

– Да понимаешь ты всё… – Фагот устало вздохнул. – Знаю, что ты всё ещё думаешь о Кларнете. Ты очень хорошая актриса. Я чувствовал это даже тогда, когда мы с тобой вели одну партию. Твои трели, фермата в конце фразы – всё говорит, что ты была со мной, а думала о нём!

– Я не…

– Прекрати, – он поморщился. – И всё-таки я тебя люблю. Но если мы будем вместе, мне было бы неприятно слышать такое. Ещё не хватает, чтобы вы с ним вели перекличку у всех на глазах!

– Но ты же знаешь, что это не от меня зависит! Так написано в партитуре. Если и придётся играть с ним, ты не должен меня ревновать!

По её щекам катились слезы.

Он приподнял пальцами подбородок плачущей Флейты и улыбнулся:

– Прости меня… Я очень тебя люблю! И хочу, чтобы мы были вместе. – Потом долго, не меньше минуты, держал паузу. Провёл ладонью по её щеке, стирая следы слёз. – Переезжай ко мне. Возьми дочку, и будем жить вместе!

– Нет, дорогой. Мне ещё партию нужно подучить, а то Палка меня и вправду вышвырнет из оркестра.

          

В это же время Кларнет ждал Виолончель у филармонии. Распевный ловелас, он на этот раз действительно был увлечён девушкой с такой выраженной талией. Виолончель запаздывала, и Кларнет подумал, что такая у него судьба. Потому-то у него глаза чёрные-чёрные и голос грустный-грустный. Недаром, когда исполняются еврейские мелодии, ему дают солирующие партии и в оркестре называют еврейчиком. Но какой он еврей? Родителей своих он не знал. Кто-то говорил, что его предки ведут род от Шофара, древнего народного инструмента, сделанного из рога. Но так ли это? Он знал, что после гибели родителей добрые люди отвели его в приют и там долго не могли понять, кого к ним привели. Спрашивали: «Как зовут? Откуда ты?» А он только плакал и плакал. Нянечка и сказала, что у него глаза грустные, как у еврейки Клары, которая играет на скрипочке. Вот и назвали его Кларнетом…

Сначала он играл в духовом оркестре. Но очень скоро ему стало скучно, да и Баритоны, Альты и Большой Барабан совершенно его заглушали. И тогда он перешёл в симфонический оркестр, где было много красивых девушек… Сидел он между высокомерным Гобоем и белокурой Флейтой. Вот и стал петь ей свои восточные напевы. А когда она забеременела, сбежал.

– Езжай в Израиль, ты же еврей! – посоветовал ему приятель Контрабас. 

– Какой я еврей?

– А что написано в паспорте?

– Ничего…

– Раз ничего, значит, еврей! Евреи всегда скрывают, что они евреи!

Так Кларнет оказался в Земле Обетованной.

Израиль встретил его солнцем, морем и множеством разноликих шумливых евреев. Но жить в этой стране ему было невыносимо. Музыкантов там – куда палкой швырнёшь, в музыканта попадёшь. Работы нет, и решил Кларнет вернуться в свой город. Благо что ещё не много прошло времени. Надеялся, что место в симфоническом оркестре ещё не занято. Вернулся, покаялся, поплакал, и его снова приняли. Потом стеснялся признаваться, что оказался никому там не нужным:

– В Израиле жить можно, если бы не хамсины…

И вот теперь, забыв о своих злоключениях, он стал ухаживать за полногрудой Виолончелью.

Он обратил на неё внимание, когда однажды оказался на корпоративной вечеринке, которую устраивал Палка по случаю прихода в оркестр молодёжи.

– Отдохнём, поближе познакомимся, – говорил он. – Оркестр должен быть единым организмом!

Она стояла у стены и не могла отвести от него взгляда. Её поразил блеск его клавиатуры, форма и смуглость кожи.

 «О, Бог мой, как он красив!» – чуть не вырвалось у неё. Ей хотелось убежать, но ноги не подчинялись её воле. А он взял её за талию и увлёк в круг, где уже танцевали.
Оказавшись в его власти и преодолев смущение, Виолончель почувствовала настоящего мужчину и отдалась танцу.

После того вечера Виолончель попросила пересадить её ближе к Кларнету, и Палка, обычно не исполнявший такие необъяснимые пожелания, неожиданно согласился. Теперь она сидела в непосредственной близости от любимого.

И Кларнет теперь имел возможность любоваться её изящной талией и тем, как величественно она водит смычком… Идя на репетицию, он думал о том, что скоро увидит её, а уходя, сожалел, что репетиция так быстро кончилась.

Однажды, случайно встретив Виолончель в коридоре общежития, Кларнет не выдержал и тронул её за гриф. Она обернулась и всё поняла. Ни слова не говоря, они пошли в его комнату… Через час они сидели в маленьком, уютном кафе, по которому разносился  аромат жареного кофе и свежеиспечённых булочек. Был ранний час, и кроме них посетителей ещё не было. Они пили кофе «арабика» и ели восточные сладости. Говорили об оркестре, о репетициях, о музыке, о жизни в Израиле и ностальгии. Как часто ему не хватало морозной зимы, улиц этого города…

Он даже принялся декламировать стихи местного поэта, но на половине стихотворения замолчал. Вздохнул тяжело и отпил глоток кофе. Им было тепло и спокойно вместе.
Мир стал ярким, насыщенным, размеренным.

 

Контрабас был большим и трусливым. Он всегда чего-то боялся. Комплекс неполноценности терзал его днём и ночью, а когда Палка вдруг на репетиции глядел на него, он весь трепетал и брал нижнюю «соль».

Годы летели. У других подрастали ребятишки, а Контрабас всё искал свой идеал. Однажды ему показалось, что нашёл. Вот она, идеальная цель, но тут случился  конфуз. Юная Скрипочка очаровательно улыбнулась и пропела: «Прежде чем жениться на молоденькой, пять минут у зеркала постой».

Он  постоял у зеркала в своей прихожей. Ровно пять минут. И всё понял. Круги под глазами, морщины, животик, седина на струнах… Чему удивляться? Не двадцать давно. Но смириться с этим он не мог, смазывал канифолью струны, полировал лакированные бока и смотрелся в целом неплохо. Особенно при галстуке.

Поиски   идеала – дело достаточно трудоёмкое, но Контрабас трудностей не боялся. Он искал. Благо женщин в оркестре было много, только выбирай. Процесс значительно облегчало то, что сам Контрабас был видным, симпатичным, всегда при галстуке, соответственно и недостатка с предложениями у него не было. Впрочем, это же и усложняло задачу. Глаза разбегались, и нельзя было ни на ком остановить взгляд.

Он познакомился с миниатюрной Скрипочкой на следующий день после того, как её уволили. Она сильно переживала, потому что хорошо понимала, что это всё! Крушение мечты. Ведь куда лучше было играть на десятом пульте, чем рыскать по городу в поисках халтуры. Да и какая халтура у Скрипки?! Диплом консерватории можно было повесить на стенке в туалете. Кому он нужен? Что он гарантирует? И всё потому, что она посмела резко ответить Палке на его замечание. Но ведь в её партии действительно не стоял этот злополучный бемоль! Видимо, когда писали партию, его просто забыли перенести из партитуры. И что? Теперь она безработная! И единственный, кто ей посочувствовал, был Контрабас! Где же справедливость, и что теперь ей делать?!

Контрабас что-то бубнил: бум, бум, бум. А что толку? Чем он мог помочь? Разве предложить то, чего она никак не могла принять. Ну, что общего между Контрабасом и Скрипкой?!

Но Контрабас был другого мнения. Он с нежностью думал о Скрипочке. Она ему снилась. Они любили друг друга, и им было очень хорошо. Спасаясь от этих навязчивых снов, Контрабас пытался погладить Скрипочку своим смычком, не понимая, что рядом с ним никого нет.

Сколько композиторов пишут произведения для Скрипки! Пытаются разгадать великую тайну её могущества! Очевидный парадокс: физически более слабая, чем, скажем, Альт или Виолончель, она может легко управлять всеми! По мнению Контрабаса, эту тайну человечество не сможет разгадать никогда. Не стал разгадывать её и Бог, а просто выгнал из Рая Адама и Еву.

Снег бил в лицо, попадал за шиворот, и когда Контрабас, спрятав от прохожих глаза, полные слёз, в порыве отчаяния вскинул голову, он увидел Скрипочку. Но несмотря на то, что был таким большим и сильным, он испугался этой встречи. Испугался, что Палка узнает, и за то, что он поддерживает связь с нею, вышвырнет и его из оркестра. А куда потом деваться Контрабасу?!

 

Зимой темнеет рано. На город опустилась густая темнота, и только свет рекламы да огни проходящих автомобилей рассеивали её. Обледеневшие деревья. Морозный, наэлектризованный воздух. Обрывки чужих надежд и путающихся мыслей.

У филармонии толпились слушатели. Сегодня должен состояться долгожданный концерт. Никто не ожидал такого наплыва слушателей.

Дирижёр заперся в своей комнатке и старался ни с кем не разговаривать, погружаясь в настроение произведения, которое должно было прозвучать.

Система погружения фальшиво имитировала ощущение жизни. Он в полной мере осознавал, что просто не в состоянии до конца проникнуть в настроение автора и сказать именно то и так, как этого хотел автор. Однако обратного пути не было. Нужно было пройти этот путь, и он как мог настраивал себя, вновь и вновь прокручивая в голове музыкальные фразы, интонации, акценты…

Сколько потрачено нервов, сколько сказано слов, прежде чем оркестр подготовился к этому выступлению. Ругались, говорили резкости, обижались, даже плакали, и вот сегодня должны сыграть так, чтобы все в зале были уверены, что играют единомышленники! Обиды, слёзы, сплетни – всё позади! Сейчас предстоял Концерт! Здесь уже не до споров. Здесь придётся выложиться всем. Вместе. На едином дыхании… И ритм этого сердцебиения должен задать именно он, дирижёр, прозванный Палкой.