МЕЛОДИИ  ДВУХ  БЕРЕГОВ

Автобиографическая повесть

 

      1.    Низкие свинцовые тучи заволокли молочно-белый купол неба.  Пришло время снегов. Они перекрашивали в белый цвет улицы и дома, деревья парков, берег реки. Зима заметала осеннюю слякоть, грязь и мусор, и всё, к чему прикасалась её волшебная кисть, – преображалось, приобретая праздничный, рождественский вид. Неторопливо падающие снежинки повисали в пространстве и медленно опускались на карнизы и окна, садовые скамьи, заборы, палисадники. Вырастали сугробы. Детвора лепила снеговиков, съезжала с крутых горок на санях, становилась на лыжи и коньки. Снег искрился, переливался на солнце.

Но вот завьюжило. В свирепых вихрях бурана тонули небо и земля, заставляя кутаться, жаться к теплу.

Слыша по ночам завывание вьюги, начинаешь с горечью думать, что зима – это надолго. Зимой мне казалось, что снегопады и морозы не кончатся никогда, но весна все-таки наступала в положенный срок. Тёплое солнышко и бурные потоки талой воды оповещали: пришла весна! В лужах отражалось высокое синее небо с белыми, распадающимися в клочья облаками. Ветви тополей с пробуждающимися почками сигналили: пришла весна! Крики перелётных гусиных стай висели в воздухе. Пришла весна!

Ещё недавно снег лежал кругом,

И речка спала, скованная льдом…

Весной я всегда ощущаю обновление жизни и радуюсь этому воскрешению!

За окнами квартиры, где я живу, звенит весенняя капель. Я прислушиваюсь к этому весёлому гомону, смотрю в окно на радующихся первому теплу воробьёв, и почему-то вспоминаю свою жизнь…

 

До войны мы жили в небольшом белорусском городке Слуцке. Здесь родился я – через полтора года после моего брата Маркселя, названного родителями в честь Маркса, Энгельса, Ленина. Здесь учительствовала мама – преподавала русский язык и литературу в школе рабочей молодежи.

Мама была женщиной огромного общественного темперамента и неиссякаемой энергии. Пышные, вороньего отлива её волосы, аккуратно уложенные на голове, карие глаза, в которых поблескивали озорные искорки, неизменная улыбка и доброжелательность – такой запомнилась мне мама. Её импульсивность резко контрастировала со спокойным, размеренным характером отца.

Как военный человек, привыкший чётко выполнять приказы, он и в семейной жизни проявлял исключительную организованность, умел так распланировать свой быт, что всегда всё успевал. У мамы, напротив, времени никогда не хватало: то уроки и педсоветы, то мероприятия в Доме учителя.

Отец очень любил маму, никому не давал её в обиду, даже своей маме, моей бабушке Розе, ревнующей сына к невестке. Приезжая к нам из Крыма, она готовила своему первенцу его любимые блюда, подчеркнуто отстраняя от кастрюль маму. Отец всё это замечал и, с аппетитом поедая бабушкину стряпню, с улыбкой мог обронить, что и его Соня готовит тоже очень вкусно.

Отец был кадровым военным, командовал артиллерийской батареей. В нашем семейном альбоме сохранилась его фотография, на которой он запечатлен подтянутым, в гимнастерке с черными петлицами на воротнике, с тремя красными кубиками старшего лейтенанта. С фотографии на меня смотрит коренастый спокойный человек с чёрными, зачесанными назад волосами и добрым, чуть ироничным взглядом.

В 1937 году его арестовали. Мы с братом были слишком малы, чтобы понять, что произошло, осознать горе, обрушившееся на нашу семью. Помню только остановившиеся мамины глаза, побелевшее лицо, когда стало известно о случившемся. Она куда-то ходила, что-то узнавала. Мы ложились спать, а она всё писала какие-то письма и ждала ответа.

Вскоре мы уехали в Одессу, где жила мамина старшая сестра, тётя Оля. Она, как и мама, учительница.

Тётя Оля, высокая, стройная, такая же подвижная, как мама, обрадовалась нам. Она жила в большой коммунальной квартире с дочерью Марленой, имя которой должно было увековечить победоносное учение марксизма-ленинизма, и сыном Лёней. Её муж, партийный функционер, окончивший институт красной профессуры, читая где-то лекцию, процитировал Троцкого и поплатился за это. Его обвинили в троцкизме, исключили из партии. Ни на какую работу опального лектора не принимали. Бывшие «друзья» отвернулись от него, и он приготовился к самому худшему, напряжённо прислушиваясь по ночам к каждой подъезжавшей к дому машине, ожидая неумолимого, как судьба, стука в дверь. Он замкнулся, осунулся, и… нервы его не выдержали. Однажды его нашли мертвым. Повесился в ванной.

Мы жили одной большой семьей. Горе сближает.

В той квартире всё напоминало о недавней трагедии, и тётя Оля обменяла её на двухкомнатную у вокзала. В одной комнате поселилась сама с детьми, другую отдала нам.

Память выхватывает отрывочные воспоминания о тех годах. Детский сад... Детские игры...

Через год вернулся из заключения отец. Разыскал нас, постучал в дверь, и застыл на пороге. Поношенный костюм, вещмешок. Мать вскрикнула от неожиданности и подбежала к нему. А я не узнал папу: небритый, сгорбленный. Куда девалась его выправка, всегдашняя подтянутость. Он притянул нас к себе и устало опустился на стул. Это был сломленный человек. В глазах – ужас ночных допросов, боль, униженность. Мне и сейчас не по себе, когда я вспоминаю эту его затравленность со страхом в глазах.

И мама, и тетя Оля старались меньше расспрашивать отца о пережитом. Отец тяжело переживал отлучение от армии. Порою, понизив голос, говорил маме:

–  Ты не представляешь, что делается там... Люди гибнут, и какие люди! Несомненно, в органы пробрались враги. Если бы обо всём, что там вытворяют, узнал Сталин, кое-кому точно бы не поздоровилось.

Отец верил Сталину. Он заказал знакомому художнику большой портрет вождя, и долго примеривался, куда его повесить, выбирая для этого самое светлое место в квартире.

Жизнь, хоть и медленно, входила в привычную колею. Отца взяли на работу в школу учителем математики. Теперь он, как мама, писал планы уроков, методические разработки, заполнял ведомости, классный журнал.

С началом войны папу вызвали в военкомат… 

Детская память сохранила нескончаемые колонны уходящих на фронт красноармейцев. Вместо сапог – башмаки с обмотками, тяжелые пятизарядные ружья на плечах, и песни, подхваченные многими голосами: «Если завтра война», «На границе тучи ходят хмуро»...

Надсадный гул моторов идущих на бомбежку «юнкерсов» и «мессершмиттов», сопровождаемый воем сирен и рёвом заводских гудков, также остался в моей памяти. «Воздушная тревога!». Небо обрушивалось на наши головы. Мы бежали в бомбоубежище, чтобы укрыться от ревущего и раскалывающегося от зенитных разрывов неба. Запах земли и сырых, покрытых плесенью подвалов становился привычным. Мы видели, как черноту ночи расшивали трассирующие пули, как метались самолеты, схвачен­ные цепкими лучами прожекторов. Застывали в воздухе освещавшие пространство красные, жёлтые, зелёные шары ракет. Они, как люстры, некоторое время висели в воздухе, а затем гасли, погружая улицы в сгустившуюся тьму. Взрослые дежурили на крышах и обезвреживали зажигательные бомбы.

Из города начали уезжать люди. Приближался фронт. В одном из вагонов должны были ехать мы, и отец нас провожал. В товарном вагоне люди разместились на полу и были рады, что, наконец, уезжают из этого ада. Отец долго махал нам рукой.

Больше я никогда его не видел.

Письма с фронта приходили бодрые, с твердой верой в победу.

Позже мы узнали, что отец был ранен, лежал в госпитале, а по выздоровлении  с армией генерала Петрова был переброшен в Крым под Севастополь.

                                               

 Четырехосный крытый вагон, увозивший нас из Одессы, покачивало. Монотонный перестук колёс на стыках рельсов действовал усыпляюще. Многие из тех, что расположились у стен и по углам теплушки, спали, подложив под голову сумки, рюкзаки, свёртки. Мы с братом прижимались к маме и прикрывали глаза в полудреме.

Неприспособленный для перевозок людей товарняк напоминал коммуналку, знакомую нам с детства.

Одесса долго не желала прощаться с нами: в открытую дверь я видел пристанционные постройки. Кружили многоэтажные здания и частные домики, тянулась кромка моря... На каком-нибудь из перегонов мы внезапно оказывались недалеко от моря, меняющего цвета от малахитового до бирюзового. Шум прибоя и крики чаек не могли заглушить перестук колес.

Поезд часто останавливался на случайных разъездах, а то и в поле, и тогда пассажиры вываливались из вагонов, жгли костры, готовили пищу, а если рядом оказывалась речка, успевали искупаться, постирать бельё, обмыть детей.

Мы привыкли к тому, что больше стояли, чем ехали: то выяснялось, что впереди затор, то пропускали военные и санитарные составы, то ожидали, когда ремонтные бригады приведут в порядок развороченные бомбежкой пути.

Тёти Оли с нами не было. Она ещё раньше уехала к брату в Новочеркасск. Немцы, по всем прогнозам, должны были вот-вот захватить Одессу. Мы уезжали, смутно представляя, что нас ждёт впереди.

Одни картины природы сменяли другие. В предвечернем мареве грустно маячили одинокий курган, скирды прошлогоднего и копны свежескошенного сена.

... Наш вагон двигался по Украине. Тень от него ползла по земле Запорожья, Донбасса. Мы видели отступающих солдат, толкотню машин, техники, мычание перегоняемых колхозных стад. Наш вагон проезжал мимо беженцев, бредущих по дорогам с нехитрым домашним скарбом, мимо знаменитых украинских мазанок с соломенными крышами и вишнёвыми деревьями во дворах. Война неумолимо приближалась и к этим местам.

Часто в небе появлялись самолеты. Они серебрились на солнце, зарывались в синеву, и растворялись в ней. Но вскоре свист бомб напоминал о них. Поезд прибавлял скорость, а самолеты, как ястребы, продолжали кружить над ним. Я помню, как во время особо яростного налета поезд остановился, и люди стали выпрыгивать из вагонов, скатывались по насыпи и бежали в поле, падали и зарывались в землю. Среди них были и мы.

Самолеты улетали, оставляя после себя дымящиеся воронки от бомб, и мы возвращались в свой дом на колёсах.

Не помню, сколько недель мы ехали под рёв сирен и гул моторов, пока на одной из станций не проступило название: «Новочеркасск».

Этому городу выпало сыграть значительную роль в моей жизни.

Мы сбросили на перрон свои свёртки и сумки. У нас был адрес дяди Миши, но как добраться до его дома, мама не знала. И тогда она, оставив нас охранять вещи, отправилась на привокзальную площадь в поисках какого-нибудь транспорта.

Ей повезло – старик-извозчик согласился за червонец довезти нас куда надо. Он помог забросить на подводу разбросанные по перрону вещи, и вскоре копыта лошади зацокали по булыжной мостовой.

Дядя Миша служил на курсах усовершенствования командного состава. Они жили в небольшом домике неподалёку от службы. Тётя Оля тоже недавно приезжала сюда, но, добившись направления на работу, поехала с Марленой и Лёней в станицу Боковскую учительствовать.  Марлене недавно исполнилось шестнадцать, и она из «гадкого утенка» превратилась в лебедя – стройную, голубоглазую, с прекрасными каштановыми волосами девушку. Женственная и милая, она привлекала внимание и сверстников, и зрелых мужчин.

Спустя много лет стало известно, что тётя Оля с Лёней попали в руки фашистов и вместе с другими были расстреляны в каком-то ближайшем овраге. Марлене же удалось убежать и спрятаться в леске.  Её догнали. Она выдала себя за русскую, беженку Марию Ивановну.

Под этим именем её и увезли вместе с другими юношами и девушками в Германию, в арбайтслагерь.

 

В Новочеркасске шло формирование народного ополчения. Было неспокойно. Строго соблюдалась светомаскировка. Сигналы воздушной тревоги сгоня­ли людей в подвалы бомбоубежищ. Слухи, один тревожнее другого, ползли по городу. По радио бравурная музыка прерывалась тревожными сводками Совинформбюро. Фашистские ударные части подходили к границе Ростовской области.

Вскоре стали бомбить Ростов, Новочеркасск, Таганрог, Каменск, Шахты, Батайск... Новочеркасск становился прифронтовым городом.

В ноябре 1941 года ожесточенные бои шли под хутором Мишкиным, в районе Грушевской балки. Но овладеть Новочеркасском той осенью фашисты так и не смогли. Произошло это 25 июня 1942 года.

 

…Мы вместе с семьями военнослужащих снова уезжали в тыл, подальше от догоняющего нас фронта. Наш путь лежал в Закавказье, в столицу Армении. Мы бежали от войны, а она всё догоняла и догоняла нас.

За окнами катилось подгоняемое ветром перекати-поле, знак нашей судьбы, кружили поля, перелески, речки, поросшие камышами. Далеко позади остались просторы Дона, Кубани. Виднелись очертания кавказских гор, а мы всё ехали и ехали в неизвестность... Гудел, выбрасывая из трубы клубы дыма, паровоз, один за другим тянулись вагоны. Нас потряхивало на стыках рельсов. И вдруг – благословенная земля Армении: россыпь камней зеленовато-серых, чёрных, пепельно-коричневых. Нас приветствовали домики с плоскими крышами, сложенные из таких же камней.

По пыльной дороге двигалась отара овец. Её гнал бородатый старик в высокой папахе, в шерстяных белых носках, натянутых на штанины мятых, полинялых от зноя шаровар. Обувью ему служили мягкие, удобные лапти из кожи овец.

Женщины в серых и чёрных одеждах  выглядели настолько живописно, что казались нереальными.

Наш поезд быстро ушёл на запасной путь, а на главный с минуты на минуту ожидали прибытия воинского эшелона. Солдаты заполнили перрон.

Мы вышли с вещами на привокзальную площадь. Было много людей с чемоданами и сумками, свертками и рюкзаками. Мы с любопытством рассматривали незнакомый город, которого не коснулись бомбежки и артиллерийские обстрелы. Зелень деревьев, особый, неповторимый колорит улиц, а вдали, в дымке едва видна вершина Арарата, на которую, если верить преданиям, опустился Ноев Ковчег во времена всемирного Потопа.

В пункте по приёму беженцев нас встретили приветливо. Впервые за всё время пути мы ели горячую пищу, спали на мягких постелях во временно предоставленном общежитии. Мы прожили так несколько дней, а затем нас распределили в село Дарачичаг. Ныне это горный поселок Цахкадзор – Долина цветов!

Людей размещали по домам. Многим дали комнаты в пустующем Доме творчества писателей, двухэтажном деревянном строении бежевого цвета. Там разместили жену дяди Миши Татьяну Никитичну с Риммой и Таликом. Нас определили на жительство в комнату к вдове-армянке.

Первая, кого мы увидели, войдя в помещение, – наша хозяйка, рано поседевшая женщина  с густой сеткой морщин на потемневшей коже лица, куда въелись крапинки сажи, сидящая на низкой скамейке. От кизячного дыма резало глаза. Густой и вязкий чад превращался в непроницаемое сизо-синее облако, распадающееся на клочья и исчезающее в дыре, проделанной в крыше.

Мы не сразу увидели белую козочку, робким блеянием заставившую обратить на себя внимание. Она жила в одной комнате с хозяйкой и её малым сыном.

На следующий день мы с братом отправились знакомиться с поселком. Хозяйка и её восьмилетний сын очень плохо понимали по-русски. Мы же не знали армянского языка. Объяснялись жестами, междометиями, и, как мне казалось, хорошо друг друга понимали...

У каменной ограды сидели старики, не снимавшие в жаркий день каракулевых папах. Они обсуждали дела на фронте, ждали весточек от сыновей и зятьёв. Некоторые держали в руках чётки, медленно перебирая их. Около одного из дворов мы увидели ослика. Он стоял, прижав уши к спине, а затем, задрав морду, закричал, будто жалуясь на свою жизнь.

Мы шли по одной из двух поселковых улиц. Местные ребята здоровались с нами, они знали, что в Дарачичаг приехали люди из России. Вскоре со многими из них мы подружились.

Нам нравилось место, где предстояло жить. Два ряда гор обрамляли ущелье. Справа – залитые светом лысые горы «Чачал-сар», слева – поросшие лесом. По ущелью кипел бурный пенящийся поток. Это горная речушка несла свои воды в беспокойную Зангу. Вдали виднелась седовласая вершина Али-Бека, у подножия которого шумел лиственный лес.

Этот лес много раз выручал нас. И хоть в поселке для эвакуированных была открыта столовая и мы каждый день бегали туда с бидончиком получать обед из двух блюд на всю семью, мы постоянно были голодны. И тогда шли в лес собирать груши-падалицы, яблоки-дички, дикий чеснок, грибы. Нас подкармливали местные ребята-молокане Иван и Василий, или Вано и Васо, как звали их на армянский манер. Они были ровесниками брата, и вскоре эта троица стала неразлучной. Новые знакомые провели нас на территорию госпиталя и показали лазейку в кинозал в одном из корпусов. Мы стали приходить сюда, минуя контроль.

Пришла осень. Мама работала сестрой-хозяйкой в госпитале, потом на складе, где ремонтировали одежду раненых. Приходила домой усталой. В соседней комнате хозяйка сидела у тондыря и всё раскатывала и подбрасывала на руках тесто. Она угощала нас лавашом – тёплым, пахучим. В этом году я пошёл в школу.

Помню, как торжественно Зоя Ивановна, наша учительница - молодая, среднего роста блондинка из эвакуированных - ввела нас, двадцать пять мальчиков и девочек, в помещение, где отливала коричневым цветом самодельная доска, а под портретом Сталина радужным светом переливалась географическая карта мира.

Букварей и задачников не хватало. Один учебник на несколько человек. Все по очереди читали тексты, учили стихи, переписывали примеры по сложению и вычитанию. Тетрадей не было, но школа раздобыла конторские книги, и мы писали свои прописи между строчек типографского текста и по расчерченным линиям и клеткам.

Сводки Совинформбюро были неутешительными.

Прибывшие в эвакогоспиталь раненые рассказывали о том, как выходили из окружения, как пробивались с боями сквозь вражеские заслоны, о гибели маршевых рот, о сожжённых деревнях...

В клубе перед демонстрацией кинофильмов выступали политработники. Они рассказывали о положении на фронтах.

Где-то гремели бои, и мы тоже желали взрослых дел. В школе был объявлен сбор вещей для бойцов. Мы приносили из дома для посылок на фронт мыло, табак, иголки, нитки. Мамы шили кисеты, вязали варежки. Соревновались классами – кто соберёт больше. В коридоре висел листок с показателями. Наш класс оказался чуть ли не на первом месте. Мы радовались. Радовалась и Зоя Ивановна.

Но случилось непредвиденное: Зоя Ивановна заболела, и мы пошли проведать её, а заодно узнать, какие примеры решать к следующему уроку. Нас провели в комнату, где стояла её кровать, и... мы остолбенели, увидев на подоконнике собранное нами мыло. Я даже узнал газету, в которую мама заворачивала коричневый кусок хозяйственного мыла. Что же теперь будет с нами, когда о том, что произошло, узнают все. Учительница наша – воровка? Мы даже перепугались, когда кто-то это слово произнес вслух, и решили о случившемся никому не говорить.

Мне шёл восьмой год, и я не мог осмыслить того, что такое бедность и отчаянье.

А почтальоны разносили почту: кому – солдатские треугольники, кому – похоронки. То в один, то в другой дом приходило горе, и тогда солнце надолго переставало заглядывать в окна осиротелых комнат. Мы ходили притихшие, ожидая неотвратимого. Мама тоже выглядела подавленной. Писем от нашего отца не было и горькие предчувствия не покидали нас.

Мама делала запросы в воинскую часть отца, в штаб фронта. Ответы приходили однотипные: «В списках убитых и пропавших без вести не значится».

И вот однажды по радио сообщают: «После длительной героической обороны наши войска оставили город Севастополь».

Было это поздней осенью 1942 года.

Мама заплакала. Она совсем сдала за эти дни: постарела, её тёмные волосы поседели. Мы, как могли, старались помогать ей.

 

Уже много лет спустя, заново переживая те горькие события, я написал реквием – симфоническую сюиту «Память» и такие стихи:

Глаза закрою: вижу Крым.
Ползёт над бухтой чёрный дым.
Уже отбит двадцатый штурм,
Уже не страшен этот шторм,
Береговая батарея
Бьёт в цель, снарядов не жалея.
Вода гудит, земля горит,

Но Севастополь, как гранит.
И на фашистские полки

Пошли матросские штыки.

И сквозь разрывы и свинец

Идёт в атаку мой отец...

 

Потрескивал язычок керосиновой лампы. Раскачивались тени на стене. Мы с братом делали уроки, читали книги, рисовали…

Зимой становились на самодельные лыжи, садились на санки, сделанные из двух скоб, и съезжали по пологому спуску улицы, как с горы. Сколько здесь было разновозрастной детворы, носившейся вместе с нами. С гиком и шумом набрасывались друг на друга, устраивали кучу-малу, кидались снежками. Армянская речь смешивалась с русской, и все понимали друг друга.

Прошёл год. Брат, Вано и Васо все чаще уединялись, о чём-то шушукались.

– О чём вы там секретничали? – спрашивал я.

– А тебе надо? – огрызались они.

Чтобы отвязаться от меня, Марик часто придумывал какие-то занятия, нередко перекладывая на меня то, что должен был сделать сам. Я обижался, уходил к Талику или к какому-нибудь однокласснику. Я ревновал брата к его компании. Мы ссорились, мирились, опять ссорились.

Однажды послали меня за хворостом. Делать было нечего, в доме ни хворостинки, и я поплелся по знакомой дороге в лес. Когда же с вязанкой вернулся домой, то встретил заплаканную маму. Она показала мне записку, в которой брат просил не волноваться и не искать его, так как он с друзьями решил ехать на фронт, забрав  с собой последний кусок мыла и какие-то деньги.

Мама плакала, соседи утешали её. Прибежали Татьяна Никитична с Риммой. О случившемся поставили в известность милицию.

Через пару дней брат, Вано и Васо вернулись домой, да не одни, а в сопровождении милиционера. В Ереване их сняли с воинского эшелона, следующего на фронт.

Я радовался, что у них ничего не вышло, а брат ходил мрачный, ни с кем не разговаривал, уклонялся от расспросов.

В 1943 году мы переехали в районный центр Ахта (сегодня это Раздан) – большой населенный пункт между Ереваном и Севаном, где имелась средняя школа, и где мама преподавала русский язык и литературу.

Искали жилье, и нам указали на дом, где хозяева сдавали комнату. Сам глава семьи, пожилой человек, сапожничал. Зажав между коленями ботинок, он забивал в подошву мелкие гвозди. Рядом на подставке была разложена дратва, в жестяной банке разведен клей. Узнав, что мы беженцы, он указал, не выпуская из рук молотка, на соседнюю комнату:

– Размещайтесь. Живите, нам не жалко...

В углу на кровати лежала женщина, укрытая старым шерстяным платком. Это была жена хозяина. Она болела.

Увидев, что мать смотрит на неё, муж упредил вопрос:

– Лихорадка у неё... Ничего – Бог даст, поправится...

В комнатах всё было просто: самодельный сбитый стол, горка для посуды, железные кровати, комод для белья. Мы попали в семью русских молокан, людей неприхотливых и добрых. Здесь в рот не брали спиртного, не сквернословили, не ели свинины…

Иногда приходила, жившая неподалеку, взрослая дочь и, едва раздевшись, брала в руки веник и тряпку и принималась за уборку. Была ещё и младшая дочь – мой товарищ по играм.

Жить было трудно, и мама устроилась работать в пекарню, где директор в конце смены давал работникам по буханке хлеба.  Стало полегче. В доме появилась козочка, а вместе с ней и молоко. Мама счастливо улыбалась, когда видела, с каким аппетитом опустошаем мы металлические кружки, заедая молоко тёплым хлебом, совсем недавно побывавшим в печи.

Козочка бегала за нами, как собака. Мы кормили её, вычёсывали, и она радостно наклоняла голову с нежными рожками и легонько бодала нас. Она, дитя природы, как бы всем своим видом доказывала, что жизнь – это когда солнце, трава, синее небо.

Многие наши сверстники в дни летних каникул находили для себя работу, чтобы как-то помочь семье. Вот и мы с братом подрядились летом пасти овец. Платили нам хорошо: ежемесячно по 10 рублей и по одному килограмму зерна с каждой овцы.

Мы просыпались рано, до рассвета. Быстро умывались, отрезали краюху хлеба, запихивали в карманы самодельные карты и другие необходимые вещи и шли на улицу. Собрав отару, гнали её в горы. Пока овцы, тряся курдючными задами, щипали траву, блеяли и сбивались в кучу, клали друг другу под брюхо головы, мы времени не теряли даром: вместе с другими ребятами, которые пасли телят, находили удобное местечко и начинали «резаться» в «подкидного дурака» и «ведьму»... Выбирая овец покрупнее, взбирались на них верхом и кружились, погоняя как лошадей. Научились сдаивать молоко, различать овец, давая каждой из них кличку.

Ещё одно яркое событие оставило след в моей памяти: пожар! Он случился уже в самом конце войны. Неожиданно загорелось трёхэтажное здание райкома и райисполкома, единственное высокое строение райцентра. Чёрный дым валил из окон. Сквозь него пробивались языки пламени. Вначале кто-то торопливо сбрасывал на землю какие-то папки, ящики, мешки, мебель. Потом люди, спасаясь, выбегали из здания, а разгоревшееся как в печке пламя гудело на весеннем ветру. Искры россыпями поднимались в воздух. Вокруг пожара столпился народ. Приехавшие пожарные суетились, разматывали рукава шлангов, но справиться с разбушевавшейся огненной стихией не смогли. Вскоре на месте здания осталось обугленное пепелище. А потом рухнули стены и перекрытия. Из Еревана приезжали следователи, осматривали место происшествия, вели дознание, допрашивали свидетелей. Найти виновных так и не удалось.

Окончилась война, и мы возвращались домой, оставляя здесь новых друзей и эту гостеприимную землю, приютившую нас в суровую пору испытаний.

Все наши пожитки уместились в двух чемоданах. Из райцентра до Еревана автобусы не ходили. Нас согласился довезти пьяный водитель грузовика, перевозивший сено. Мы оказались в безвыходном положении, и нам ничего не оставалось, как взобраться на перетянутый канатами стог сена и ухватиться за веревки.

Первый раз я увидел немецких военнопленных. В потёртых кителях без знаков отличий, в пилотках и фуражках, они прокладывали новую дорогу от Еревана к озеру Севан.

Проехали изрядное расстояние, и вдруг крик людей. Мы ничего не понимали: в чём дело? чем вызвано волнение? Да и водитель не останавливал машину. Через некоторое время крики повторились. И снова мы проехали мимо стоящих у края дороги людей.

Пьяный лихач вёл машину безобразно. Мы изо всех сил держались за веревки, чтобы не слететь. Но вот крутой поворот, стог сена резко наклонился, готовый вот-вот рухнуть на землю, и...о, ужас! – из-под машины выбросило окровавленное тело и шмякнуло на дорогу. Так вот в чём дело, вот почему кричали люди?! По-видимому, этот несчастный пытался на ходу, держась за канаты, залезть на скирду. Не удержался, и его втянуло под машину. Он волочился по земле, кричали люди, но водитель продолжал нажимать на газ.

Сорвался и покатился вниз чемодан. Марик прыгнул на крышу кабины. И только тогда водитель остановился. Подъехала дорожная милиция, начала разбираться, что произошло. Нас пересадили в другую машину, отправили на вокзал. Мы ехали, а в синеве неба кружился жаворонок и пел нам прощальную песню.

Прощай, Армения! Наша добрая майрик[1], – вторили мы ему.

2.   Мы вернулись в Новочеркасск декабрьской ночью 1945 года, ещё не зная, где будем жить, чем заниматься.

Из темноты проступало знакомое здание вокзала. Память о войне хранили развалины зданий со свисающей арматурой рухнувших перекрытий.

Мы вышли на улицу, где в сгустившейся мгле белели крыши домов. Деревья приобрели графические очертания. Снег лежал на мостовых, громоздился сугробами на обочинах дорог. Мы шли, держась друг за друга, чтобы не упасть.

У вокзала толпились люди с саночками и предлагали услуги извоза. Желающих подвезти дорожную кладь было немало, и мы быстро договорились с мужчиной в ватной фуфайке, валенках и в старенькой цигейковой шапке на голове.

 Мужчина уложил на саночки наши чемоданы, стянул их ремнём, прикрепленным к сиденью, и мы пошли по улице мимо светящихся окон квартир, мимо скелетов домов...

Путь наш лежал на улицу Урицкого, где должна была проживать мамина сестра.

Поскрипывали полозья саней, размашисто шагал по проезжей части мужчина, не выпускающий из рук верёвки, и мы еле поспевали за ним...

Прохожих на улице немного. Уже полгода как отгремели победные салюты, а город ещё жил воспоминаниями о войне.

По дороге мы заглянули на Комсомольскую улицу. Маминого брата дома не было, дверь нам открыла миловидная женщина, как выяснилось, его жена.

– Аня, – представилась она – Анна Ароновна Басина, военврач...

Она совсем недавно демобилизовалась из действующей армии. Узнав, кто мы, обрадовалась и посетовала, что муж на дежурстве. Наша новая родственница набросила на плечи шинель, надела на голову шапку-ушанку и пошла проводить нас. По дороге рассказала, как встретились на фронте с маминым братом, как полюбили друг друга.

Вся светясь, сообщила, что у них сейчас сын растет, ему пока десять месяцев.

Мама радовалась, что у брата всё так хорошо сложилось, расцеловала невестку, и они расстались, преисполненные друг к другу самыми дружескими чувствами.

Саночник довёз вещи до нужного нам подъезда и, получив деньги, распрощался.

Увидев нас, тётя Геня от неожиданности всплеснула руками:

– Я чувствовала, что вы приедете, даже сон видела. Помнишь, мама? – обратилась она к бабушке Хае, давно ожидавшей своей очереди, чтобы обнять нас. На бабушке стираное-перестираное домашнее платье, домашние стёртые тапочки. Волосы её поседели. Но держалась она бодро. Тётя Геня была полной, круглолицей, с тёмными, как у мамы, волосами.

Много лет назад она жила в небольшом городке Белоруссии на границе с Польшей. Две страны глядели друг на друга с противоположных берегов неширокой речки. И там, и здесь темнели негустые массивы лесов и квадраты полей. Оттуда, «с той стороны», к молодой тёте Гене приходил на свидание русоволосый паренёк с резко очерченными чертами скуластого лица и горбатым носом, придававшим юноше орлиный облик. Случайно встретившись, молодые полюбили друг друга, и никакие границы не могли заставить их отказаться от своего выбора. Тётя Геня вышла замуж за своего Давида. Они вместе учились в  Педагогическом институте. А в 1937 году Давида арестовали как «польского шпиона». Счастье молодых закончилось так же неожиданно, как и началось. Тётя Геня ездила на свидания в далекий посёлок, где отбывал наказание её муж, отправляла посылки.

Все факты о причастности Давида к деятельности иностранных разведок рассыпались в ходе следствия. Через 10 лет, в 1947 году, молодого учителя вынуждены были отпустить на свободу за отсутствием улик и состава преступления. Выпустить – выпустили, а жить в городе не разрешили. И это клеймо преследовало его всюду. Прописали его в армянском селе Чалтырь. Только здесь он и мог жить и работать...

А тогда, в 1945 году, мы все разместились в большой комнате, где за ширмой спала бабушка Хая, кровать делили мама и тётя Геня, а нам стелили на полу.

– Ничего, – говорила бабушка Хая, – в тесноте, да не в обиде!

Нам было неловко. Мы понимали, что стесняем родных, и мама с братом вскоре уехали в Одессу, оставив меня продолжать обучение в школе...

 

Утро начиналось с подъема (звонил будильник!), туалета, завтрака. Тётя Геня уходила на работу, а мы шли в школу. Проводив нас, бабушка Хая брала кошёлку и шла на базар, убирала, варила...

Мы гордились Виталием, его успехами в школе.

Сам я учился плохо, был невнимателен и рассеян на уроках. Сказывалась слабая подготовка в армянской сельской школе.

Когда учитель раскрывал классный журнал, чтобы вызвать кого-либо к доске, у меня сжималось сердце в ожидании, что сейчас назовут мою фамилию. Бывало – проносило, но если и впрямь случалось выходить доске – земля уходила из-под ног. Я вчитывался в условия задачи и ничего не понимал. Так стоял, ожидая подсказок, пока учитель, осознав безнадежность положения, фактически сам решал задачу и что-то ставил в журнал. Я не спрашивал у него про оценки. Знал, что больше тройки мне у него ничего не светит.

В тетрадях по русскому  всё краснело от исправлений и замечаний учителя.

А у Виталия тетради – хоть на выставку отправляй: буковка к буковке, учебники обернуты белой бумагой. Аккуратность его доходила до педантичности: каждая вещь имела своё место. Единственно что сближало меня с ним – это любовь к чтению. У Виталия были романы Уэллса и Беляева, Джека Лондона и Фенимора Купера, Майн Рида и Жюля Верна. По тем временам неслыханное богатство. Он охотно давал их мне, и я, забывая обо всём, читал всё подряд.

Случалось, к нам заходил дядя Лёва, худощавый, выше среднего роста, ладно скроенный мужчина с живыми чёрными глазами, по-доброму улыбавшимися мне:

– Как дела, орёл? В школе всё в порядке?

– В порядке, – еле слышно говорил я, и на всякий случай опускал голову.

Указывая на меня, дядя говорил сестре:

– Я его забираю к себе. Пусть побудет с нами, с Лёней поиграет. Как-никак двоюродный брат растёт. Не возражаешь? – спрашивал он меня.

Я не возражал. Мне нравилось бывать у них. Дядя Лёва уволился из армии и стал главным врачом физиотерапевтической больницы, а его супруга работала в поликлинике врачом-гинекологом. И хотя поликлиника находилась недалеко от дома, Анна Ароновна постоянно задерживалась на работе на два-три часа. Пока не примет последнего больного, записавшегося на приём, никогда не покидала кабинета.

Народ к ней валил валом со всех концов города. Она никому не отказывала в приёме, но принимала в порядке очередности. Никаких исключений ни для рабочего, ни для партийного функционера. Вошедшим во власть это не нравилось, но приходилось мириться – лучшего гинеколога в городе не было.

Увидев меня, Анна Ароновна радовалась. У неё для этого случая всегда были заготовлены подарки: то плитка шоколада, то коробка цветных карандашей с альбомом для рисования...

Лёня, начавший ходить, радостно топал ко мне и бросал мячик. Я ловил и бросал ему. Малыш заливался смехом и, неловко поворачиваясь, шмякался на мягкое место, поднимался, и всё повторялось сначала.

       И вот однажды случилось то, чего никто не ожидал: в Новочеркасск вернулась Марлена. Мы её считали погибшей, а она стояла перед нами, красивая двадцатилетняя девушка с прекрасными синими глазами. Затаив дыхание, мы слушали её рассказ о том, как она, выдав себя за русскую, попала в арбайтслагерь, где жили и работали девушки, свезенные сюда из разных стран Европы. Их выгоняли мостить дороги  и грузить вагоны. Некоторых оставляли работать на самом заводе. Сюда попала и Марлена. Затем её увидел высокий юридический чин. Девушка ему приглянулась – уж очень была ловка и сноровиста. И он перекупил её у владельца завода для хозяйственных работ по дому…

Когда их освободили англичане, началась агитация, чтобы русские не возвращались на Родину. Говорили, что их ждёт лагерь или тюрьма.  Марлена не послушалась и пошла в фильтрационный лагерь. После тщательных проверок ей разрешили вернуться в Россию.

Было много разговоров, воспоминаний, слез. От Марлены мы узнали, что случилось в станице Боковской летом 1941 года.

 

Мама прислала письмо, в котором  просила отправить меня в Одессу. «Вы только посадите его в вагон, – писала она, – а я его здесь встречу».

В дорогу меня собирали все разом: тетя Геня, бабушка, тетя Аня... Заворачивали и укладывали в сумку свертки с едой, подарки для брата… Виталий подписал мне книгу Николая Островского «Как закаля­лась сталь»…

Вагон был плацкартный. Мне досталась верхняя полка, и я, обрадовавшись, тут же полез на неё.

– Когда прибудешь на место, дай, пожалуйста, знать, как доехал, –сказал дядя Лёва, глядя мне в глаза. – Обещаешь?

Он на мгновенье прижал меня к себе. Потом оттолкнул и вышел из вагона. А за окном на перроне стояли все мои родственники и махали руками, что-то кричали, беззвучно раскрывая рты, как в немом кино. Потом поезд тронулся, и я оказался в компании чужих людей. Кто-то укладывал чемоданы. Капризничал маленький ребенок на руках матери. Мужчина, надвинув на нос очки, читал газету. Девочка с бантом нянчила свою куклу с нарисованными глазами, искоса поглядывая на меня.

Пришла проводница и стала проверять билеты. Я показал свой и она, сделав отметку, положила его в сумочку. Потом принесла постели, и я отдал ей деньги, которые дядя сунул мне в нагрудный карман рубашки.

От нечего делать стал глядеть в окно. Вдоль железнодорожного полотна кружились домики, поля, деревья, заросли камыша, гладь всё расширяющегося речного пространства, рыбачьи баркасы, рассекающие донскую гладь грузовые баржи. Поезд набирал скорость…

На перроне в Одессе я увидел много незнакомых лиц. Мамы не было нигде... Я растерялся, и кто-то поинтересовался:

– Что с тобою, мальчик? Тебя никто не встретил? Ну, погоди, может, ещё подойдут...

И тут-то я увидел маму и брата. Они бежали и махали мне руками. Я подхватил свои сумки и бросился им навстречу. Подбежав к матери, повис у неё на шее, и она целовала меня и всё удивлялась, как я вырос.

– Ты стал совсем взрослым...

Одесса! Милая моя Одесса!

Когда мама и брат после войны приехали сюда, выяснилось, что жить им по сути дела негде: квартиру захватили соседи, жившие напротив.

Тетя Варя, увидев маму, поджала губы и заявила, что мы потеряли право на жилплощадь. Мама написала брату:

– Приезжай и помоги!

И дядя Лёва приехал.

– Или расходимся мирно, или же завтра я подаю на вас в суд, – сказал он соседке. – Всё, что вы совершили – противозаконно, а за противоправные действия вам придется отвечать.

Соседка перебралась к себе и разместилась в своих комнатах, тем более что дочь с мужем получили собственное жилье.

Но жизнь была трудной. Мама договорилась с частниками, которые варили «козинаки», и начала брать у них продукцию на реализацию. Часть прибыли, оговоренную договором, она отдавала производителям, а остальную брала себе. Мама приспособила к делу и меня с братом, и мы, укрепив на груди лоточки на ремешках, превратились в коробейников.

Мы ходили по Привозу и предлагали купить эти лакомства. Янтарные семечки, залитые мёдом, не давали покоя. Я отковыривал от каждого ромбика таких желанных лакомств по зернышку-другому, но остановиться не мог.

Мама пошла работать воспитателем в детский дом. Платили побольше, чем в школе, да и покушать здесь было можно.  И тут-то ей пришла в голову мысль определить меня в детский дом, как сына погибшего на войне командира. Мама осуществила эту идею, и вскоре я уже был воспитанником  детского дома № 10.

И началась для меня казённая жизнь. Подъём. Физзарядка. Строем в класс, в столовую, баню, в парикмахерскую, на уборку территории.

Нас было много, человек триста уже вымытых, подстриженных наголо воспитанников, в большинстве своём доставленных из милицейских приёмников-распределителей. Здесь были и беспризорники, и дети из многодетных семей, и сироты, и брошенные спившимися родителями. Всех нас делили по отрядам. В каждом был свой воспитатель. Все здесь было общим: книги, игры… Всё делили  на всех. И одежда часто переходила из рук в руки.

Жизнь в детском доме мне запомнилась весёлой и дружной. Только уж очень голодной. Мне всё время хотелось есть.

Вскоре мама из детского дома ушла работать в артель «9 мая», где выдавали рабочие карточки, и я остался один.

Жили мы весело, шумно – гоняли в футбол, играли в шашки, шахматы, научились резаться в домино и карты.

На улице нас побаивались. Стоило чужаку затронуть кого-нибудь одного, как вылетали все разом на его защиту.

Мне запомнилось, что мы крутились у кухонной пристройки, где неизменно торчала подвода, подвозящая продукты, рыскали по базару, собирали среди растущей травы «калачики». Однажды, увидев, как во двор въехала грузовая машина с огурцами в кузове, незаметно взобрались на борт кузова и стали набивать огурцами карманы брюк, запихивали их под рубаху. Завидев возвращающегося шофера, под крики «Атас!» – все разбежались кто куда.

Внезапно жизнь моя круто изменилась. К нам, в сопровождении директора и ещё каких-то людей, пожаловал высокий военный с капитанскими погонами и лирой в петлицах. Он попросил собрать всех нас, и когда мы предстали перед ним, сказал, что сейчас идёт набор в школу военно-музыкантских воспитанников.

Он сел за инструмент и начал проверять наш слух, чувство ритма.

Отбор был строгим. Как выяснилось, не все годились для музыкальной карьеры. Экзамен я выдержал. Слух у меня оказался хорошим, и меня вместе с тремя другими воспитанниками приняли в школу.

Школа военно-музыкантских воспитанников располагалась на углу Кузнечной и Тираспольской, в самом центре города. Из всех окон неслись звуки флейт, кларнетов, фаготов, валторн. Ухали малые и большие барабаны, звенела медь тарелок.

Жизнь школы была строго регламентирована и протекала по военным законам. Утро начиналось с зычного голоса сержанта Кислицына. Невысокий коренастый крепыш, кавалер многих боевых орденов, подходил к дверям и командовал: «Взвод, подъём!» Мы вскакивали, впрыгивали в брюки с кантами, заправляли их в сапоги, застилали постель, умывались, и после физзарядки натягивали на себя гимнастерку, застегивали ремень, тщательно расправляя складки гимнастерки, выстраивались на утреннюю поверку.

Строгий армейский порядок пришёлся мне по душе. Красные курсантские погоны, фуражка с красной звёздочкой и ремешком над лакированным козырьком делали меня взрослым. Я аккуратно застилал постель, чистил кремом до зеркального блеска сапоги, зубным порошком натирал пуговицы, подшивал подворотничок гимнастёрки, гладил брюки, аккуратно сложив их под простыней, проложив едва влажным полотенцем.

После завтрака занимались музыкой: уроки с педагогом, потом сольфеджио, теориия и историия музыки, оркестр…

Мне очень нравилось звучание духового оркестра, когда военный дирижёр взмахивал палочкой, и разноголосица инструментов вдруг превращалась в мелодию марша.

Мы выступали в парках и воинских частях, на танцевальных пло­щадках и праздничных гуляниях. Рядом со мною были мои друзья: Игорь Швец – кларнетист, наш комсорг, басист Вася Иваненко, альтист Витя Машина, ударник Геннадий Васильев…

...Обычно перед парадом нас гоняли по улицам Одессы в роте барабанщиков. Мы были облачены в парадные костюмы, правую руку в белой перчатке закидывали до левого плеча, и тянули носок сапога...

В ноябрьские праздники 1947 года рота барабанщиков открывала военный парад. Я был в той роте. Принимал парад Георгий Константинович Жуков.

Я смотрел на полководца и чувствовал, что на него смотрят все участники парада.

Он  и  командующий парадом верхом объезжали полки, приветствовали их, поздравляли с праздником, а в ответ им неслось троекратное «Ура-а-а!»

 

В выходной день нас  водили в кино, музеи, филармонию, цирк.

В оперном театре мы были своими людьми. Нас пускали сюда без билетов, потому что мы принимали участие в спектаклях. Так, в первом действии оперы П. И. Чайковского «Пиковая дама» мы изображали гуляющих детей на аллеях Летнего сада и пели: «Мы все здесь собрались на страх врагам российским…».

С того времени я полюбил праздничную атмосферу театра, разноголосицу инструментов в оркестровой яме, нарядные партер, ложи, балконы, прожекторы софитов, гаснущий свет и медленно раздвигающийся занавес, предлагаю­щий последовать в открывающийся перед нами волшебный мир.

И ещё одно яркое впечатление тех лет: к нам в составе комиссии из Москвы приехал Исаак Осипович Дунаевский.

Помню встречу с композитором. Мы собрались в просторном зале, где на сцене стояло пианино. Исаак Осипович, простой, доступный, лысоватый, посмотрел в темноту зала. Улыбка осветила его лицо, и он приветливо помахал нам рукой.

Я не очень помню, о чём он говорил. Помню только, что когда он сел к инструменту, в зале было необычно тихо.

Как бы между прочим, он опустил руки на клавиши и показал нам несколько своих новых работ. Играл он замечательно. Мелодический рисунок его музыки был выразителен, легко запоминался.

А затем и мы, стараясь не ударить лицом в грязь, под руко­водством начальника школы исполнили концертные марши, и в заключение - увертюру к кинофильму «Дети капитана Гранта». Эту увертюру наш руководитель переложил для духового оркестра.

Встреча эта оставила у меня праздничное, светлое чувство...

 

У нас были любимые учителя. Помню преподавателя ударных инструментов – старшину Цимбала, дирижеров – старшего лейтенанта Мельникова, капитана Пятигорского, музыкантов высокого класса, замечательных исполнителей. Даже пожилой математик, человек иной профессии, однажды удивил нас тем, что, сев к инструменту, вдохновенно исполнил вальс своего сочинения...

Но обучение в школе музыкантских воспитанников близилось к завершению. Надо было решать: продолжать военную карьеру или искать что-то для себя на гражданке.

Чтобы продолжить музыкальное образование, нужен аттестат зрелости. Ограничиваться восьмилеткой я не собирался, но полк, в котором мне предстояло нести службу, дислоцировался в селе, где не было десятилетки. И я подал на имя руководства школы рапорт, в котором просил уволить меня, мотивируя это решение необходимостью продолжить образование. Просьбу мою удовлетворили, и я стал снова жить с мамой и братом.

Поначалу устроился учеником автослесаря в гараж и пошёл в девятый класс вечерней школы.

Я и ещё парнишка, такой же, как и я, разбирали полуторку, складывая детали, тщательно чистили их от ржавчины, протирая в солярке. В обеденный перерыв мы, наспех помыв руки, забирались кабину и ели свои бутерброды.

В школе меня окружали взрослые люди. Со мной учились ребята, пришедшие из армии, успевшие хватить лиха, а сейчас решившие завершить образование, прерванное войной.

Я подружился с Леонидом Ждановым. Во время войны он был в полковой разведке. Окончил войну старшим лейтенантом.  Мы вместе готовились к урокам и экзаменам. Это был коренастый, с пышной шевелюрой и живыми серыми глазами парень. Ходил он всегда в гимнастерке без погон, со следами наград на груди. Он мечтал поступить в гидротехнический институт. У меня же ещё не было твёрдого решения – куда идти учиться дальше.

 Свободное время я проводил в читальном зале районной библиотеки. Меня тянуло туда. Я открывал для себя мир Пушкина и Гоголя, Лер­монтова и Тургенева, Гончарова и Некрасова, Герцена и Достоевского, Чехова и Толстого.

Старенькая библиотекарь Розалия Львовна помогала нам не утонуть в этом океане книг, давала советы, рекомендовала то, что обязательно следовало почитать. Она привлекала нас к участию в читательских конференциях и тематических вечерах, организовывала встречи с писателями и другими интересными людьми города.

К этому времени у меня словно бы открылось второе дыхание: я много занимался, конспектировал, решал задачи по тригонометрии и физике...

В этот период я сблизился с Осей Убогим, высоким стройным парнем с улыбающимся круглым лицом и большими, чуть раскосыми глазами. Он учился отлично, увлекался баскетболом и посещал нашу районную библиотеку. Мне было с ним очень интерес­но...

Сначала мы обменивались книгами. Он помогал мне разбираться в математике... Потом мы стали ближе, и однажды он пригласил меня к себе домой.

Жил он неподалеку, в большой и светлой квартире, которая мне показалась раем: полированная мебель, старинное чёрное пианино! Это был иной мир, неведомый мне...

Нас встретила Осина мама, накормила обедом и долго расспрашивала обо мне, моей семье, планах на будущее... Я стал частым гостем этого дома. Всякий раз, когда я приходил сюда, если дома не было Оси, я садился за инструмент и... фантазировал. Играл я плохо, но мне казалось, что симфонический оркестр в полном составе исполняет мои фантазии...

Прошло много лет, а я до сих пор с благоговением вспоминаю этот дом, где всё стало таким родным и близким.

Вокруг Оси всегда увивались красивые девчонки. С одной из них он дружил, но оставаться с ней один на один почему-то стеснялся и приглашал меня то в кино, то просто прогуляться по Пушкинской. Так мы и бродили втроем по городу. Тогда были иные нравы…

Потом появился Виталий Гостинский, тот самый, с которым я жил в Новочеркасске, когда наша семья вернулась из эвакуации. Высокий, застенчивый, с большим кадыком и пышной каштановой шевелюрой.

Став студентом медицинского института, он с головой ушёл в учебу. Виталий был увлекающейся натурой, ходил в турпоходы, покорял горные вершины, постоянно влюблялся в девчонок с курса, писал стихи, делал доклады в научных кружках. Но «подающий надежды» студент вскоре переехал к родителям, которые в то время уже жили в Иркутске, и там завершил медицинское образование, защитил кандидатскую диссертацию и стал токсикологом.

Целеустремленность Виталия вызывала восхищение. По его примеру, я тоже решил по­ступать в медицинский институт, но только не в Одессе, где надо было сдавать ещё два экзамена на украинском языке...

Помню выпускной вечер в нашей вечерней школе.

Все такие торжественные, нарядные. Леонид Жданов впервые «при полном параде». Его грудь украшали три ордена и множество медалей... Ученики мало чем отличались от учителей. После торжественной части, когда нам вручали аттестаты, все направились в спортивный зал, где были расставлены столы...

На семейном совете мы решили, что поеду я в Симферополь, где жили родственники отца. Взял я у матери их адрес и пароходом отправился в ближайший порт в Крыму – в Евпаторию.

Тогда продавали «палубные билеты». Они были самыми дешёвыми, и я купил такой билет.

Поставив у ног чемодан со сменным бельём и учебниками, я стал глядеть на море. Оно, вспыхивая солнечными блестками, простиралось до горизонта. Синева неба сливалась с синевой волн…

Из Евпатории автобусом, который дребезжал и пованивал бензином, я добрался до Симферополя. Это был зелёный южный город, ещё не оправившийся после войны.

Я разыскал семью папиного брата, дяди Яши, погибшего на фронте. Его жена с тремя детьми ютилась в небольшой, требующей капитального ремонта, комнатке. Жили впроголодь. Зарплаты швеи-мотористки еле-еле хватало на еду, а об одежде детей, из которой они повырастали, о постельном белье можно было только мечтать. А тут ещё я, как снег на голову.

Они ничего не говорили мне, старались поделиться последним куском хлеба, но я чувствовал, что им нелегко. И как только сдал документы и получил место в общежитии, переехал, обещая не терять с ними связи. Вступительные экзамены я сдал хорошо и был принят в медицинский институт.

Домой отправил ликующую телеграмму: «Поступил!» Получив её, мама тут же отправилась по знакомым, чтобы сообщить им об успехах сына. Те недоуменно пожимали плечами:

– Как? Так прямо пришёл и сдал? И никому ничего не заплатил?!

Мама уверяла, что никому не дали ни копейки. Да и откуда у нас деньги?!

Знакомые пожимали плечами и делали вид, что верят... Поздравляли!

Я учился с увлечением и первую свою сессию сдал на «отлично». Целыми днями пропадал в анатомке, в  институтской библиотеке и изредка навещал родственников в выходные дни. И летнюю сессию сдал без единой четвёрки.

Однажды, это было сразу после летней сессии, я отправил маме выписку из зачетки и заявление на перевод в Одесский мединститут. И мама пошла к директору, профессору И. Я. Дейнеке. Тот, ознакомившись с моими документами, наложил на заявлении резолюцию: «Перевод разрешаю!», и разом решил мои проблемы.

Так я оказался в Одессе на втором курсе мединститута.

Жили мы по-прежнему впроголодь. Мама тяжело работала, а на каникулах мы с братом, как могли, помогали ей. Поначалу работали сторожами на её предприятии. Потом я устроился санитаром на Одесскую станцию скорой помощи.

 

– Бригада 13, на выезд! Повторяю, бригада 13, на выезд! – голос диспетчера неумолим.

«На выезд» – это значит кому-то плохо, над чьей-то жизнью нависла угроза. От тебя ждут помощи, и оказать её – твоя обязанность.

Хватаю чемоданчик. В нём аккуратно уложены шприцы, флаконы и ампулы. На мне – халат, белая шапочка... Учусь у доктора, у фельдшера, у таких же санитаров, как я, но с большим стажем работы.

После третьего курса меня перевели на должность фельдшера. Это была уже совершенно иная работа! Инъекции, шины, перевязки. Иной раз, за неимением врачей, мы сами выезжали на вызовы, и справлялись! Учились быстро ориентироваться, ставить предварительные диагнозы, решать, что в первую очередь нужно сделать, чтобы спасти больного…

Помимо всего прочего, я был увлечен хирургией, дежурил в клиниках, присутствовал на операциях. Мне доверяли «держать крючки». В кружках оперировали животных, ставили на них различные опыты. Животных катастрофически не хватало, и тогда мы с Володькой Татьяненко, моим товарищем, шли на одесский «Привоз», прихватив с собой флакончик валерианы. Стоило капнуть несколько капель на асфальт, и через некоторое время все кошки близлежащих территорий сбегались к нам. Они вылизывали пахучую жидкость и, захмелев, легко давались в руки...

Я забыл, когда ночевал дома. Забежишь на пару часов, искупаешься, переоденешься, и снова – на двое-трое суток.

Однажды в наш дом пришла беда. Пришла нежданно-негаданно. Все случилось ранним весенним утром, когда прибыла пересмена. Поступил тревожный сигнал: некий больной в состоянии реактивного психоза забаррика­дировался в кухне и никого к себе не подпускает. Специальных бригад в то время ещё не было, и принимать решения приходилось нам. Я собрался уже ехать, когда Николай Куликов, пришедший на смену, остановил меня:

– Иди в институт, а то опоздаешь. Я поеду...

И уехал на фельдшерской карете без врача, надеясь найти контакт с больным, уговорить его отправиться в больницу.

Но вышло всё не так, как предполагалось. Когда Николаю показалось, что он уже  убедил больного поехать в больницу, тот неожиданно выхватил из ящика буфета нож, подбежал и всадил остро отточенное лезвие в сердце.

Спасти Николая не удалось. Хоронили его всей станцией «Скорой помощи». Я шёл за гробом, и слезы душили меня. Он заслонил меня от смерти. И вторично после смерти отца я почувствовал свое сиротство...

…У меня было много друзей. Аза Штефан и Володя Татьяненко, Люда Писмарёва и Жанна Тарахкало, Аркадий Ройтварф и Василий Коваль, Нина Забелина  и Анатолий Целух… У всех у них жизнь сложилась по-разному, но память до сих пор хранит воспоминания радости общения, счастья задорной юности… 

Высокий голубоглазый Анатолий Целух, сталинский стипендиат, ставший впоследствии заведующим кафедрой микробиологии и проректором института, в годы нашей учёбы только что демобилизовался из действующей армии. Мы жили рядом, и ежедневно, чуть ли ни через весь город, шли пешком в институт, по дороге экзаменуя друг друга по анатомии и физиологии. Походы сдружили нас.

Витя Лащевкер, будущий доцент кафедры хирургии, автор многочисленных монографий, был в то время заводилой и комсомольским вожаком. Есть такая категория людей, которым нужно всегда быть в гуще дел на виду у всех. Прирожденный оратор, он умел словом увлечь, убедить. Всегда опрятный, в чистой рубашке с закатанными рукавами, в отутюженных брюках, а то и в идеально сидящем на нём костюме, при галстуке, Витя напоминал юношу с комсомольского плаката, устремленного в светлое будущее. Девчонки влюблялись в него, он был всегда в окружении почитателей...

Когда я смотрю на выцветшие от времени фотографии студенческих лет, я будто бы возвращаюсь в свою молодость. Вот Витя Пужайло и Гриша Бугайцов – прекрасные музыканты, прославленный дуэт виолончели и фортепиано. Мы их слушали, затаив дыхание...

Вот Люда Писмарева, с лучистыми глазами и шапкой каштановых волос. Порывистая, женственная, в самом расцвете своего девичества. Когда я видел её, у меня сильнее билось сердце... В то время состояние влюбленности не покидало меня. Аза Штефан, верная моя подружка. Замечательный человек! Где теперь она?

Вспоминаю наших преподавателей.

Когда профессор Н. Н. Зайко читал лекции по патфизиологии, на них собирались студенты и преподаватели других факультетов. Он был поистине энциклопедичен и превращал лекцию в некое театральное действо. Блестящий популяризатор, талантливый методист!

Директор института, профессор И. Я. Дейнека исповедовал иную методику обучения. Незаурядный хирург, он собирал нас в операционной и показывал все этапы проводимой операции.

В то время всё делалось под местной анестезией. На обычную резекцию желудка уходило 5-6 часов. Профессор оперировал, а ассистент подробно объяснял, что и почему он делает.

Многое постигалось на практике. Я уже говорил, что мы стремились к максимальной самостоятельности: дежурили в клиниках, делали первичную обработку ран, накладывали кожные швы, шинировали, гипсовали переломы, вправляли вывихи. Я увлекался хирургией, читал специальные журналы, монографии. В одной статье я и вычитал об антисептических свойствах обычной зелёнки. Об этих замечательных качествах бриллиантовой зелени я и поведал на экзамене, и чуть было не получил «неуд». Как выяснилось, наша кафедра была противницей этой злополучной настойки, и резко выступала против рекомендуемых нововведений. А в клинике академика Филатова, наоборот, все были перепачканы бриллиантовой зеленью! Но всё утряслось.

В студенческом научном обществе я часто выступал с сообщениями: «Венография сергозином», «Организация работы Одесской станции скорой помощи», «История Одесской станции скорой помощи» и др.

На четвертом курсе самостоятельно произвел аппендэктомию! Всё по методике! Всё – как учили! Меня похвалили, и я, едва скинув халат и маску, шёл по коридору клиники, захлебываясь от счастья.

Время учёбы в институте было трудной, но счастливой порой в моей жизни.

3.   Но было и другое, о чём и вспоминать не хочется. И не вспоминал бы, да из песни слов не выкинешь!..

Газеты напечатали сообщение ТАСС об аресте группы врачей-вредителей, которые повинны в смерти Жданова, Щербакова. Они сознались, что собирались убить маршалов Василевского, Говорова, Конева и других. Большинство арестованных – агенты «международной буржуазно-националистической организации «Джойнт»… В списке арестованных известные медики – трое русских, шесть евреев.

И это были не досужие домыслы старух на лавочках. Это сообщала газета «Правда»!

Среди населения началась паника: больные отказывались лечиться у врачей-евреев. Уважаемые люди оказались униженными, оплёванными, раздавленными. А газеты на первых полосах напечатали Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении орденом Ленина врача Тимащук Л. Ф. «за помощь, оказанную Правительству, в деле разоблачения врачей-убийц»... И дата – 20 января 1953 г.

Многие студенты нашего курса были подавлены событиями. Но были и другие.

Студентка нашей группы – Тихонова А. В. раскладывала на кафедре ворох газет и начинала громко читать фельетоны и разоблачительные статьи, где бичевались расхитители, жулики, мошенники – сплошь с еврейскими фамилиями. Делая акцент на произношении: «Белла-Шмуль Иосифовна» или «Хайм-Лейб», она многозначительно смотрела на нас и качала головой: мол, и так понятно, что можно ожидать от этих врагов российской нации, устроившихся на теплые местечки?! Такие и на фронте-то не были, «воевали в солнечном Ташкенте». Аркадий Ройтварф темнел лицом и кусал губы, чтоб не сорваться. Боевой офицер и орденоносец, он понимал: нужно молчать!

К чести курса, мало кто поверил нелепицам, печатавшимся в газетах. Чувствовали, – провокация!

После смерти Сталина арестованных врачей выпустили из-за «отсутствия состава преступления».

Было странное ощущение абсурдности происходящего. Народ, понесший в годы войны неисчислимые жертвы, переживший голод и мор, блокаду и концлагеря, гитлеровскую оккупацию, непосильный труд в тылу, народ-победитель, спасший от «коричневой чумы» целые континенты, этот народ снова подвергался издевательствам и жесточайшим репрессиям.

Я помню гнетущую атмосферу института, бесконечные собрания с «разоблачениями». Многих преподавателей уволили. В зловещей пустоте звучали голоса карьеристов, стремившихся занять места более талантливых коллег. Стало модным писать доносы в различные инстанции, выступать с разгромными речами на собраниях.

Вот как вспоминает об этом времени живший тогда в Полтаве известный писатель Эдуард Тополь («Аргументы и факты» № 26-27 от 26.06.97 г.): «Мне били морду за то, что я еврей. Мне мазали губы свиным салом и заставляли есть грязь только за то, что я жидёнок.

Потом начались погромы. А погром – это когда к тебе в квартиру врываются, начинают всё крушить, насилуют женщин и девочек, грабят, вспарывают подушки. Мы жили в двух кварталах от Центрального рынка. На этой улице были две еврейские семьи. Мы забаррикадировались. Мама и папа не пошли на работу, мы с сестрой – в школу. Не открывали ставен и не выходили трое суток. А на крыльце у второй еврейской семьи на нашей улице было написано: «Жиды, мы вашей кровью крыши мазать будем». Этого никто не может стереть из памяти».

Читаешь – и мороз по коже. Ведь всё это происходило в стране, где принцип пролетарского интернационализма был непреложным законом. Мы дружили, влюблялись в девушек, не задумываясь, к какой национальности они принадлежали. Была молодость, была любовь, и ничего иного быть не могло.

Как же надо было презирать свой народ, чтобы стравливать людей, дать возможность расцвести ядовитому национализму!

Уже тогда я стал понимать, что ксенофобия разжигается властью для достижения своих целей. Политика двойных стандартов, двойной морали... Я стал внимательнее следить за событиями в мире, читать газеты «между строк»... Но отсутствие информации, слепая вера в «коммунистические идеалы» не позволяли мне делать какие-либо серьёзные выводы... Это сейчас, когда огромные лавины исторических, архивных, мемуарных, публицистических новостей заполнили газетные полосы, телевизионные передачи, я стал понимать: это началось давно, ещё в 1917 году. Двойная мораль, двойные стандарты. Говорили, к примеру: «Земля – крестьянам!» – и отбирали землю, сгоняя всех в колхозы. Говорили о свободе слова, и выстраивали систему жесточайшей цензуры. Говорили о личной свободе, и почти крепостнически привязывали людей к месту работы. Сельские жители долгое время не имели паспортов, были полностью зависимы от чиновников, которые могли «отпустить» или «не отпустить» учиться, разрешить или запретить переехать на другое место жительства. Декларируя дружбу народов, на деле натравливали один народ на другой.

Выслали в азиатские просторы и за колючую проволоку ГУЛАГА калмыков, чеченцев, ингушей, кабардинцев, балкарцев, крымских татар, приволжских немцев. Постепенно возродились презрительные клички «жид», «кацап», «хохол», «чурка»...

С какой горечью писал об этом  Александр Твардовский:

О том не пели наши оды,

Что в час лихой, закон презрев,

Он мог на целые народы

Обрушить свой верховный гнев.

Но в то время я не очень задумывался о происходящем. Водоворот студенческой жизни кружил меня: станция скорой помощи, хирургическая клиника, лекции и семинары в институте не оставляли времени оглядеться вокруг... И нельзя сказать, что жизнь проходила мимо меня. Просто я жил своей жизнью... На дворе стоял 1953 год.

 

Помню пронзительные слова Маргариты Алигер: «Родину себе не выбирают…» Я старался не думать на эти темы, не вспоминать… Напомнили. Пятым пунктом в анкете, уничтожающим шепотком, кривыми усмешками, оскорбительными выпадами.

 Развернувшаяся в стране антисемитская кампания заставила меня впервые почувствовать себя человеком второго сорта.

Я – еврей. Но ощущаю себя и евреем, и русским, потому что всю сознательную жизнь живу в России, говорю и думаю по-русски.

В этой земле лежит мой отец, он защищал её. Здесь могилы моей матери, родных и близких мне людей.

Я воспитан на русской литературе и русской поэзии, считаю родными русские мелодии и русские обычаи. Я не хочу нигде жить, кроме как в России, даже если меня ждёт где-то райская жизнь... Это мой берег, моя судьба! Но я еврей, потому что я разделяю судьбу своего народа, потому, что мне также близка его история, его культура, его мелодии... Мне дорог и тот берег…

Чтобы лучше узнать историю еврейского народа, я стал читать Николая Бердяева и Семёна Дубнова, Иосифа Флавия и «Ветхий завет»,  Леона Фейхтвангера и Шолом-Алейхема, Василия Гроссмана и Илью Эренбурга... Я научился жить в различных веках и измерениях. «Машина времени» переносила меня в диаспоры Римской империи, в годы расцвета арабской культуры, когда евреи не знали преследований, которые узнали во времена инквизиции средних веков и в наше время.

Великий русский мыслитель и философ Н. Бердяев писал: «Еврейский народ был всегда Божьим народом, народом трагической исторической судьбы».

Суть обывательских суждений о «презираемом» народе прекрасно выразил Борис Слуцкий:

Евреи хлеба не сеют,

Евреи в лавках торгуют,

Евреи рано лысеют,

Евреи больше воруют!

Евреи люди лихие,

Они солдаты плохие.

Иван воюет в окопе,

Абрам торгует в Рабкопе.

 

Я всё это слышал с детства,

Скоро совсем постарею,

Но всё ж, никуда не деться

От крика: «Евреи, евреи!»

Не торговавший ни разу,

Не мухлевавший ни разу,

Ношу в себе, как заразу,

Проклятую эту расу...

Однажды в гостях я услышал магнитофонную запись. Пел молодой певец из Алма-Аты, поэт, бард, кандидат математических наук. Я и фамилию запомнил – Андрей Корчевский. Красивый баритон, хорошо поставленный, не испорченный эстрадой голос. Он пел песню Александра Городницкого «Освенцим».

Эта песня не давала мне покоя, засела занозой в мозгу. Вроде бы другими делами занимаюсь, заботы разные одолевают, а мелодия, слова – тут как тут. Не песня, а болевой комок!..

Над проселками листья, как дорожные знаки,

К югу тянутся птицы, и хлеб не дожат...

И лежат под камнями москали и поляки,

А евреи, так вовсе нигде не лежат.

А евреи по небу серым облаком реют,

Их могил не отыщешь, кусая губу,

Ведь евреи мудрее, ведь евреи хитрее –

Ближе к Богу пролезли в дымовую трубу!

И ни камня, ни песни от жидов не осталось,

Только ботиков детских игрушечный ряд...

Что бы с ними ни сталось, не испытывай жалость,

Ты послушай-ка лучше, что о них говорят!

По-над шляхами листья, как дорожные знаки,

К югу тянутся птицы, и хлеб не дожат...

И лежат под камнями москали и поляки,

А евреи, так вовсе нигде не лежат.

Сколько грязи вылито на мой народ, сколько нелепиц сочинено! Евреев представляли таинственно-мистическими существами, живущими обособленной жизнью среди различных народов, лишёнными чувства родины, этаким перекати-поле.

В чем только их ни обвиняли?! В убийстве Христа. В умерщвлении христианских детей. В использовании их крови для изготовления пасхальных хлебцев. В осквернении христианских святынь. Евреев ненавидели за то, что они занимались торговлей, ростовщичеством, ремесленничеством и становились серьезными конкурентами нееврейского населения. Как будто им было разрешено заниматься чем-либо иным!

Евреев преследовали в I веке нашей эры в Александрии, Антиохии и других центрах Римской империи.

В Средние века волна погромов прокатилась по Западной Европе. С конца XI - XII веков религиозная нетерпимость обернулась потоками крови. Всадники с нашитыми на одежду крестами отправлялись в Восточное Средиземноморье освобождать от власти мусульман христианские святыни в Палестине и «священный» город Иерусалим. Попутно убивали и разоряли местных иудеев. Их имущество и вещи присваивали. Папство, организатор и идейный вдохновитель захватнических походов, умело подбрасывало дровишки в костер фанатизма, что помогало упрочить и расширить влияние католической церкви, добиться подчинения Риму православных храмов. Рассказы о богатствах Востока распаляли воображение оскудевшего рыцарства, разжигали аппетиты сеньоров. Они шли к Ближнему Востоку дорогой, проложенной купцами и паломниками. Вооруженные мечами, кинжалами и другими орудиями убийств, они нанесли огромный ущерб народам Востока, заставив их испытать ужасы иноземного нашествия. Многие лишились крова, богатств, жизни. Иудеи и тут становились «козлами отпущения» за чьи-то грехи. Их истребляли с особой свирепостью.

С XIII-XIV веков в условиях быстрого роста товарно-денежных отношений геноцид иноверцев усилился. Были запрещены браки евреев и христиан. Евреев заставляли носить особую одежду, нашивать не неё отличительные знаки. Их принуждали жить в особых кварталах, получивших позднее название гетто.

Евреи чувствовали себя юридически неполноценными по отношению к христианскому населению. Жизнь превращала их в Агасферов, вынужденных скитаться на земле «до конца мира», не находя нигде себе пристанища. Их изгоняли из Англии в 1290 году, из Франции в 1394 году, из Испании в 1492 году. Феодалы и церковь высылали их, а богатства присваивали себе…

Когда рассеялся туман средневековья и буржуазные революции ХVI-ХIХ веков отме­нили правовые ограничения евреев, они тотчас же вошли в общую жизнь народов разных стран, отдавая для их блага знания, опыт, талант. Вместе с тем усилилась и волна эмиграции. Уезжали в Америку не потому, что не любили свою землю, а потому, что не выдерживали насилия и оскорблений. Не так ли искали спасения в других странах итальянцы, ирландцы, славяне, армяне, русские-сектанты, украинцы, уходя от гнёта турок, немцев, религиозной нетерпимости?

Экономический кризис конца XIX века дал Европе новый всплеск антисемитизма. Массовое разорение мелких буржуа подкреплялось мифом, что во всех неустройствах жизни виноваты евреи.

В 1882 году состоялся первый международный антисемитский конгресс. Евреи, которых в Германии было меньше одного процента, были объявлены причиной всех бедствий народа.

Попытки усиления антисемитизма в Европе натолкнулись на сопротивление прогрессивных сил. Особенно резко оно проявилось во Франции во время так называемого «дела Дрейфуса». Офицера французского Генерального штаба, еврея Альфреда Дрейфуса в 1894 году обвинили в шпионаже в пользу Германии.

Дело Дрейфуса использовалось для разжигания националистической истерии, наступления на демократические свободы. На защиту республики встали прогрессивные силы страны. Эмиль Золя развенчал несостоятельность антисемитских аргументов и обвинил власти в преднамеренном осуждении невиновного. Его поддержали Лев Толстой и Марк Твен, Жорес и Анатоль Франс и многие другие.

Дело Дрейфуса привело страну к политическому кризису...

Правительство было вынуждено ликвидировать позорное судебное преследование, «помиловать», а в июле 1906 года полностью реабилитировать Дрейфуса.

 

А как жилось в это время евреям в России? В короткой реплике Ильфа, пожалуй, содержится ответ на этот вопрос:

«Он посмотрел на него, как царь на еврея. Вы представляете себе, как русский царь может смотреть на еврея?»

Как может? В дневниках Корнея Чуковского есть запись рассказа Ильи Ефимовича Репина:

«Александр II посетил мастерскую Антокольского, где был «Иоанн Грозный». Пришёл, взглянул и спросил:

–  Какого вероисповедания?

–  Еврей.

–  Откуда?

–  Из Вильны, Ваше Величество.

–  По месту и кличка.

И вышел из комнаты. Больше ни звука». А ведь Антокольский был гениальным скульптором.

Не об этом ли «Предостережение» Александра Галича?

Ой, не шейте вы, евреи, ливреи,

Не ходить вам в камергерах, евреи!

Не горюйте вы, зазря не стенайте,

Не сидеть вам ни в Синоде, ни в Сенате.

А сидеть вам в Соловках да в Бутырках,

И ходить вам без шнурков на ботинках,

И не делать по субботам «лехаим»,

А таскаться на допрос с вертухаем.

Если ж будешь торговать ты елеем,

Если станешь ты полезным евреем,

Называться разрешат Россинантом,

И украсят лапсердак аксельбантом.

Но и ставши в ремесле этом первым,

Всё равно тебе не быть камергером,

И не выйти на елее в Орфеи...

Так не шейте ж вы ливреи, евреи!       

До революции евреи России должны были проживать только в «черте оседлости». Им запрещалось заниматься земледелием, состоять на государственной службе.

Безграмотная, лапотная Россия... Неудачи правителей, бедствия народов надо было как-то объяснять. Идеально для этой роли подходили иноверцы евреи. То там, то здесь, подстрекаемые антисемитами и правителями, избивались евреи, разрушались синагоги... Всячески поддерживались антиеврейские настроения.

В 1913 году в Киеве состоялся, организованный царской охранкой, шумный судебный процесс над М. Бейлисом, якобы убившим русского мальчика в ритуальных целях... Обвинения были ложными. Действительные убийцы были укрыты от суда...

И снова, как когда-то во Франции, с разоблачением лживых обвинений выступили деятели передовой русской интеллигенции, и среди них А. М. Горький, В. Г. Короленко, А. А Блок, В. И. Вернадский...

В ряде городов России прошли забастовки. В случае осуждения Бейлиса намечалась всеобщая политическая забастовка в Петербурге. Дело киевского приказчика приобретало международный характер. В защиту обвиняемого выступили видные общественные деятели Запада, и среди них выдающийся писатель Франции Анатоль Франс. Вопреки нажиму правительства и черносотенцев, суд присяжных оправдал Бейлиса.

Еврейские погромы стали позорной страницей в русской истории.

Вот как рассказывает об одном из таких погромов Алексей Максимович Горький:

... «Толпа людей забила переулок своими телами...

–  Жидов бьют! –  с удовольствием в голосе сказал какой-то старичок, благообразный и чистенький. Он крепко потёр маленькие, сухие ручки и добавил: –  Так им и надо!..

... Лица людей, мелькавших предо мною, все были возбуждены стремительной и пустой злобой, глаза сверкали жадно, вся толпа сплошной тяжёлой массой двигалась вперед, готовая опрокинуть стены и заборы, давившие её. Каждый готов был бросить под ноги себе переднего, идти по его телу, давить его...

... А на дворе орали...

–  Сюда! В кадке жиденят нашёл!

–  Бей их!

–  Башками о стенки!..

... Откуда-то в толпу, как голубь в тучу дыма, бросилась девушка в изорванном платье, с распущенными волосами. Она бежала, закинув голову к верху, и глаза на бледном лице её были невероятно велики.

–  Бей жидовку! –  заревел кто-то... Над нею закипела какая-то тёмная каша из человеческих тел, в воздухе мелькнули кулаки...

–  Раздайся, народ! Зельман едет!

Это кричала толпа, волочившая что-то по мостовой. Тащила она человека или труп человека, полуголое сухое тело, измятое, изорванное, всё покрытое кровью и грязью. Захлестнув ноги Зельмана веревкой, люди везли его по мостовой, а за ним оставалась на дороге широкая полоса крови»...

Кровавый след еврейских погромов протянулся через годы революции 1905-1907 г.г., гражданскую войну, когда беднейшее население испытало на себе неистовство петлюровцев, деникинцев, банды Махно и других «атаманов».

В 30-40-е годы нынешнего столетия центр шовинизма, расизма и антисемитизма перемещается в Германию. Сам приход гитлеровцев к власти начался с еврейских погромов. Цивилизованная страна, давшая миру величайших музыкантов, живописцев, философов, физиков, математиков, оказалась разом отброшенной в темноту средневековья. Ночь погромов была названа поэтично - «хрустальной». Асфальты городов усеивались осколками разбитых витрин, горели дома и синагоги, грабили магазины и торговые лавки, принадлежавшие евреям. Избивали, насиловали, убивали...

Отгремело военное лихолетье... И вот снова у меня на Родине процветает сорняк антисемитизма...

Под грудой книг и словарей,

Грызя премудрости гранит,

Вдруг забываешь, что еврей, –

Но в дверь действительность звонит...

В нашу жизнь вошло страшное слово: «Холокост». Холокост – это геноцид по отношению к моему народу...

Сейчас, когда такая болезненная «перестройка» значительно ухудшила жизнь людей, снова потребовался «козел отпущения». Как грибы после дождя, появляются «движения», «организации», «партии», лозунгами которых являются шовинистические призывы: «Россия для русских!», «Долой засилье жидо-массонов!». А генерал Альберт Макашов, депутат Думы чуть ли ни открыто призывает к погромам!..

На память приходят стихи Маргариты Алигер:

... И в жилище тёмном, руки грея,

Я себя осмелилась спросить:

Кто же мы такие? –  Мы евреи?

Как ты смела это позабыть?!

Я сама не знаю, как я смела...

Было так безоблачно вокруг...

Я заметить это не успела,

С детства было просто недосуг.

Родину себе не выбирают.

Начиная видеть и дышать,

Родину на свете получают

Неуклонно, как отца и мать!

Родина! И в радости, и в горе

Неразлучны были мы с тобой.

Родина! В любом бою и споре

Ты была заступницей людской.

Дни стояли серые такие,

Непогода улицы мела...

Родилась я вечером в России,

И меня Россия приняла.

Напоив меня горячей кровью,

Водами живого ручейка,

Обожгла недоброю любовью

Русского шального мужика.

Я люблю раскатистые грозы,

Сильный и размашистый мороз,

Я люблю живительные слёзы

Белых и сияющих берёз.

Беспризорных ручейков излуки,

Милые бескрайние поля,

Я к тебе протягиваю руки,

Родина любимая моя!

.. Лорелея –  девушка на Рейне,

старых струн печальный перезвон:

Чем мы виноваты, Генрих Гейне?

Чем не угодили, Мендельсон?

Я спрошу у Маркса и Эйнштейна,

Что великой мудростью сильны,

Может, им открылась эта тайна

Нашей перед вечностью вины?

Милые полотна Левитана,

Стройный лес молоденьких берез,

Чарли Чаплин с белого экрана, –

Вы ответьте мне на мой вопрос!

Разве всё, чем были мы богаты,

Мы не отдали без лишних слов?

Чем же мы пред миром виноваты:

Эренбург, Багрицкий и Светлов?

Жили щедро, не щадя талантов,

Не жалея лучших сил души.

Я спрошу врачей и музыкантов,

Тружеников малых и больших,

И потомков храбрых Маккавеев,

Сильных сыновей своих отцов,

Тысячи воюющих евреев,

Храбрых командиров и бойцов.

Отвечайте мне во имя чести

Племени проклятого в веках,

Мальчики, пропавшие без вести,

Юноши, погибшие в боях.

Вековечный запах униженья,

Причитанья матерей и жён.

В смертных лагерях уничтоженья

Наш народ расстрелян и сожжён.

Танками раздавленные дети,

Этикетка «юде», кличка «жид»,

Нас уже почти что нет на свете,

Нас уже ничто не оживит.

Мы –  евреи! Сколько в этом слове 

Горечи и беспросветных лет!

Я не знаю, есть ли голос крови, –

Только знаю: есть у крови цвет!

Этим цветом руки обагрила

Свора, заклеймённая в веках.

И людская кровь заговорила

В смертный час на разных языках…

 

Национализм, как идея, по-моему, чаще является защитной реакцией слабого, стремлением к самоизоляции, к сохранению этой самой самости. Фанатичный национализм, равно как и антисемитизм, –  порождение невежества, малой культуры, нечистоплотных методов политической борьбы. 

Интернационализм –  это великодушная линия поведения сильных духом, это понимание и сохранение национальных особенностей, культуры своего народа не в ущерб другим народам, другим культурам...

Во все времена люди стремились сохранить свое национальное самосознание. Но годы теснейшего соприкосновения языков, культур медленно, иногда даже болезненно, приводило к взаимопроникновению культур. Так в русской культуре появились черты монгольской, татарской, на юге –  турецкой, на севере –  финской, немецкой, французской и многих других культур. Это процесс объективный и не зависит от желания или нежелания отдельных лидеров. Это как мелодии двух берегов, которые поражают своей самобытностью, словно отдель­ные ручейки... Потом они сливаются в одну полноводную реку... и уже трудно разобрать, из каких живительных источников эта река. Но она обогатилась, она стала полноводнее... И чем больше ручейков в неё впадает, чем богаче и красивее эта река, тем ярче и красивее, многообразнее язык, культура такого народа...

Шёл 1953 год...

4.    Какая бы ни была жизнь, молодость неповторима. Помню туманную дымку дождя, стоящую стеной воду, брызги по асфальту, плещущиеся звонкие лужи, и девчонок, бегущих через них босиком. Они не в силах сдержать счастливого смеха, и сквозь мокрые платья, скульптурно облегающие бедра, просвечивают тугие, как мячики, груди. Сердце замирало, когда горьковато-солёный ветерок с моря в ясный солнечный день перебирал волосы встречным незнакомкам, мимоходом бросившим случайный взгляд, оставлявший на сердце шрамы.

Прекрасное время юности –  пора надежд и ожиданий…

Семинары, участие в студенческом научном обществе, работа, быт помогали мне обрести уверенность в своих силах.

Шло время. На дворе стоял прохладный, дождливый сентябрь 1954 года.

Однажды вечером, возвращаясь с вызова, мы встретили на дороге тоненькую черноглазую девушку, родственницу нашей сотрудницы, которая ехала с водителем в кабине кареты. К нам в кузов, заставленный носилками, кислородными баллонами и шинами, где разместились мы с фельдшером, впорхнула она и села в сторонке. Я успел разглядеть её стройную фигуру, тёмные, как две вишенки, глаза. Хотел заговорить, но прекрасная незнакомка вяло реагировала на мои шутки. И тут случилось неожиданное: водитель резко затормозил, увильнув от столкновения с нарушившей рядность машиной, и я, слетев с сиденья, оказался у её ног. Увидев эту картину, фельдшер расхохотался, мне же было не до смеха. Я больно ударился.

– И я у ваших ног… – пытался шутить я.

Девушка помогла мне подняться.

Так любовь стремительно ворвалась в мою жизнь, и я был благодарен Провидению за эту ночную встречу.

Инна, так звали девушку, приехала в Одессу из Черновиц, где жила с мамой, отчимом и двумя сводными братишками. Здесь у неё было множество родственников, и среди них тётя, старейший сотрудник станции скорой медицинской помощи – Анна Давидовна Харанд. Она жила в небольшой комнатке прямо на станции, выделенной ей как участнице Великой Отечественной войны сразу после освобождения Одессы. Небольшого роста, полная, с аккуратно расчесанными и уложенными на голове рыжими волосами, Анна Давидовна была улыбчивым и радушным человеком. Её любили, называли матерью, обращались за помощью и советом...

Инна стала часто бывать у тёти, и всякий раз, встречая её, я немного терялся. Старался попадаться ей на глаза, заговорить… Но я был не одинок. Молодежи на станции хватало, и девушка приглянулась многим.

Инна не выделяла меня из толпы поклонников. Принимала, как должное, знаки внимания, оказываемые ей, улыбалась – и только. А натиск со стороны ухажеров всё усиливался. Как-то мой товарищ, Сергей Юдин, один из поклонников Инны, договорился со старшим врачом смены, чтобы меня отвлекли, вызвав по какому-то поводу в диспетчерскую, а сам увел её на вечер в Медицинский институт.

Одним словом, успех Инны у мужчин станции доставил мне немало горьких минут. Но искренняя и деликатная племянница Анны Давидовны каким-то шестым чувством, женской интуицией разгадала моё настроение, и, встретив меня, когда никого не было рядом, взяла под руку и прижалась к моему плечу. С того времени на глазах у изумленных ухажёров мы стали часто бывать вместе, гуляли в парках, бродили по городу, по Приморскому бульвару и... говорили, говорили... Однажды на скамейке в городском сквере я первый раз её поцеловал. Никого на свете я так не любил, как эту чудную тоненькую девушку с вишенками глаз, без которых мне и жизнь была не в жизнь...

Инна возвращалась домой в Черновцы. К горечи предстоящей разлуки примешивалось чувство тревоги.

Она ещё собирала вещи, а я уже тосковал о ней.

А затем начался наш почтовый роман. Я писал большие письма, где давал волю своим чувствам. Письма Инны были сдержаннее.

В зимние каникулы, отдежурив положенную норму часов, подхватив чемодан с подарками, я помчался на вокзал покупать билет на Черновцы.

Лежа на второй полке плацкартного вагона, я смотрел на своё отражение в окне и видел незнакомого худощавого парнишку с аккуратно подстриженными усиками, большими глазами и пышной чёрной шевелюрой... Я ехал к любимой... в Буковину... Я ехал, а всё вокруг звенело и пело.

Черновцы встретили меня солнечным морозным утром. С небольшого уютного вокзала, выкрашенного зелёной краской, на троллейбусе я поехал в центр города. Дорога шла круто в гору, и я с интересом смотрел в окно. Чистые, словно умытые, аккуратно выложенные плиткой тротуары, узорчатый, удивительно ровный рисунок брусчатки мостовых, чистенькие дома на узких улочках – всё вызывало у меня интерес... Зашёл в гостиницу и поселился в многоместном номере. Сдав чемодан в камеру хранения, отправился искать Русскую улицу, где жила Инна.

Я не сообщил о своём приезде, и меня никто не встречал. Сразу за Красной площадью (я удивился: как в Москве!) спускалась вниз к рынку улица, замечательная уже тем, что здесь стоял её дом. Я проходил мимо красивых строений, мимо церквушки, названной кем-то «пьяной». Башня её наклонилась влево, и, казалось, вот-вот упадет... Наконец, я увидел нужный мне дом. Вошёл в ворота и сразу оказался в дворике с большими лестничными пролетами и длинными балконами, опоясывающими изнутри всё здание. Я поднимался по лестнице на второй этаж с замиранием сердца, слышал его стук. Волнение перехватывало горло.

Дверь открыла Инна. Она радостно обняла меня:

– Приехал! Какой ты молодец. Я знала, что ты приедешь именно сегодня!

Она повела меня через небольшое помещение, служившее и прихожей, и кухней, и столовой, в небольшую комнату... Я осмотрелся. На стене над диваном бархатный коврик, на котором всадник увозил восточную красавицу... Занавеси и гардины темно-зелёного цвета. Шкаф, стол... Чисто и уютно...

Навстречу мне поднялась моложавая красивая женщина, мама Инны. Она поздоровалась со мной, усадила на диван, стала расспрашивать: как доехал, устал ли? как работа, учёба? Я чувствовал, что это не формальный разговор, а искренняя заинтересованность в моих делах.

Узнав, что я остановился в гостинице, Дора Давидовна, так звали маму Инны, заявила, что у соседки есть свободная комната... Это дешевле и проще...

Я с радостью согласился перебраться поближе к ним... Вечером пришёл с работы отчим Инны – Михаил Михайлович Бурман. Высокого роста, плотный, очень энергичный, подвижный человек, участник всех войн, которые вёл СССР с 1939 по 1945 года.

Зимой на финском фронте был ранен, но, подлечившись, снова встал в строй. Затем его направили на курсы санинструкторов.

Во время Великой Отечественной войны он уже был командиром взвода санитаров-носильщиков. Они выносили раненых с поля боя. И снова  был трижды ранен. Трижды хирурги возвращали его к жизни. В 1944 году он уже был командиром санитарного поезда... Награжденный множеством орденов и медалей, Михаил Михайлович закончил войну старшим лейтенантом в Маньчжурии, инвалидом войны.

Мама Инны, потеряв мужа и переплакав боль, смирилась со своим сиротством, и так бы и несла до конца дней свой крест, если бы случайно не встретилась с Михаилом Михайловичем. В доме появился мужчина, заступник, отец для её девочки. У него было двое сыновей 8 и 9 лет. Вскоре ребятишки стали её называть мамой, а Инна его называла отцом. Из «двух одиночеств», как поётся в современной песне, сложилась семья, где все заботились друг о друге... Жили тяжело, бедно, но дружно...

Те несколько дней, которые я провёл в Черновцах, были счастливейшими в моей жизни. Мы с Инной бродили по городу, ходили в театр, смотрели «Тевье-молочника», были на концерте Анны Гузик, замечательной камерной певицы, исполняющей еврейские народные песни, ходили на выставку народного творчества в Дом офицеров...

Однажды, возвращаясь вечером домой, я сел на лестнице и сказал, что не встану, пока она не даст обещание, что летом мы сыграем свадьбу.

Согласие было получено.

Вскоре я уехал.

Инна поступила в вечерний техникум легкой промышленности и одновременно работала на трикотажной фабрике.

Четвертый курс в институте тянулся мучительно долго. Мы мотались по клиникам, разбросанным в разных концах города: детская хирургия профессора М. Л. Дмитриева на Слободке, хирургическая клиника профессора Я. М. Волошина на Троицкой, в центре... библиотеки, семинары, лекции... И, наконец, сдан последний экзамен. Я перешел на пятый курс!

Получив отпуск на «скорой», я помчался в Черновцы. В этот раз Инна с мамой меня встречали на вокзале и повели к себе... Я поселился у той же соседки, и сразу же заговорил о свадьбе. На следующий день мы с Инночкой подали заявление в ЗАГС.

Свадьба была назначена на 14 августа 1955 года...

Началась подготовка к этому событию. Я написал письмо маме и вызвал её и брата в Черновцы. Они вскоре приехали вместе с тётей Геней и Илюшкой, другом Марата...

В ЗАГС мы пошли пешком. Он был недалеко от дома. Потом фотографировались на память, получали поздравления, цветы... Там играл ансамбль, состоящий из скрипки, флейты, и... пилы. Исполняли народные гуцульские напевы, молдавские, русские, еврейские мелодии... Было радостно и уютно...

Когда вернулись домой, нас поздра­вили родители и сразу же усадили за стол... За столом разместилось человек пятнадцать.

Мне, выросшему в бедности и хорошо знакомому с голодом, всё казалось роскошью. Нам дарили подарки, кричали «Горько!», а я, теряясь, неуклюже касался губами её губ. Целоваться на виду у всех нам было стыдно...

 

Вскоре я уехал в Одессу продолжать учебу, а Инна осталась в Черновцах, так как училась в техникуме. 

Так мы и жили в разных городах, периодически наезжая друг к другу. За это время родители Инны обменяли квартиру на трехкомнатную.

Какое-то время у нас не было детей, и я стал подумывать, не взять ли нам ребенка из детского дома. Но вскоре выяснилось, что волнения мои надуманны, сомнения лишены основания. Всё у нас было в порядке: Инночка готовилась стать матерью!

Но тут начались новые волнения: жена тяжело переносила беременность. У  неё начался токсикоз, снизился гемоглобин. Инну госпитализировали, вводили витамины, проводили необходимое лечение. И вот, наконец, свершилось!

7 мая 1957 года у нас родился сын!

Как сейчас помню: мы с Володей Татьяненко готовились к госэкзамену по глазным болезням... Звонок в дверь. Телеграмма! «У нас – сын. Целую, Инна». Я ошалело вчитывался в текст и не мог поверить... Потом, захлебываясь от счастья, показывал телеграмму друзьям и родственникам, и кричал: «Сын!!!»...

Сдав госэкзамены, я ещё некоторое время был в Одессе: нужно было получить назначение и диплом. Потом, взяв нехитрый свой багаж, пелёнки-распашонки, купленные моей мамой для внука, я выехал в Черновцы.

Нашего первенца назвали в честь папы Инны – Александром. Мне вручили туго спелёнатый комочек со сморщенным родным личиком, большими чёрными глазами... Он беззубо улыбался мне, удивлённо следя за движением рук.

«Вылитый отец!» – говорила Инночкина мама, поглядывая на меня. Я и сам видел это...

                                  

…За окном догорали последние краски лета. Огромный карагач, шелестя листвой, охватывал могучей кроной полнеба. Я выглянул в окно: у хозяйственной пристройки переминался привязанный к колышку курдючный баран, кричал ишак, задирая голову и отфыркиваясь, как после купания в реке. На дороге за боль­ничным бараком стояла густая стена пыли. Это проехала  грузовая машина или прошла отара овец. Выцветшее, будто застиранное, небо висело над глинобитными домами, над всей Чуйской долиной, раскинувшейся до заснеженных гор Тянь-Шаня.

Долину рассекала автомобильная трасса из Фрунзе к прекрасному чёрному озеру Иссык-Куль, обрамленному скалистыми берега­ми и зелёными горными хребтами с кровяными пятнами мака ранней весной.

Когда поздней ночью, наконец, успокаивается больничная суета, я могу, откинувшись на спинку стула в ординаторской, закрыть от усталости глаза. Мне кажется, что я продолжаю ехать в вагоне, который покачивается из стороны в сторону. Я даже слышу перестук колёс.

 

Ещё недавно, робея, как первокурсник, входил я в аудиторию, где заседала комиссия по распределению. Приглашали по одному, указы­вали на стул у длинного полированного стола, за которым восседали директор, декан, ещё какие-то люди... Они перелистывали личные дела, смотрели, передавая друг другу, зачётную книжку, читали характеристики, задавали однотипные вопросы...

Я мечтал стать хирургом, проходил специализацию в клиниках... Однако мне сказали, что на Украине вакансий хирургов нет. Предложили поехать в Киргизию...

Вначале даже растерялся: ехать за тысячи километров, бросив дом, Инну, которая должна была через год окончить техникум, – всё это не входило в мои планы. Перевозить малыша в поездах, на машинах, когда ему ещё и года не исполнилось, – значит рисковать его здоровьем. Да и как малыш перенесёт акклиматизацию?

– Можно я посоветуюсь с семьей? – робко спросил я председателя комиссии.

– Советуйтесь! – пожал тот плечами. – Но мы уже сейчас должны точно знать, кто поедет по этой разнарядке.

Пришлось смириться с Киргизией.

Институт я покидал слегка растерянный, ещё толком не зная, как о том, что произошло сегодня, расскажу Инне.

Но она всё поняла как надо. Обсудив все возможные варианты нашей дальнейшей жизни, Инна твёрдо решила, что вначале отправлюсь я сам, обживусь, устроюсь, а затем и они приедут ко мне.

 

Бессонная ночь тянется долго. Воспоминания обрушиваются на меня, выхватывая из памяти всё новые и новые события...

В августе 1957 года, по дороге в Киргизию, я оказался проездом в Москве, украшенной флагами 6-го Всемирного фестиваля молодежи и студентов. На разных языках звучало: «За мир и дружбу!». Эмблемой фестиваля стала ромашка с разноцветными лепестками.  Молодёжь ходила, увешанная значками. Слышна была разноязыкая радостная речь и переводчиков не требовалось. На импровизированных сценах – концерты…

Счастливым покидал я Москву, направляясь к месту своего назначения.

 

... За окном вагона выгоревшее равнинное пространство – сухие земли голодной степи. Когда на шестой день пути мы оказались в Киргизии, я задохнулся от красоты. В тени пирамидальных тополей журчали арыки. Склоны Тянь-Шаньских гор обрамляли Чуйскую долину.

Прохлада лилась в раскрытые окна вагона, наполняла лёгкие кислородом. С непривычки кружилась голова, и так радостно было на душе, что хотелось петь.

Когда я приехал во Фрунзе – это был крупный индустриальный и культурный центр республики, с заводами, фабриками, комбинатами, театрами, вузами, Академией наук.

В отделе кадров Министерства здравоохранения у меня приняли направление на работу и предложили г. Токмак, в 60 километрах отсюда. «Городок небольшой, – объяснили мне, – всего 50 тысяч жителей, а врачей не хватает. Сейчас вспышка кишечных инфекций.  Поработайте в инфекционном отделении больницы, помогите местным врачам, а мы вам за это время подыщем место хирурга».

Токмак… Редко-редко здесь встретишь здание в два этажа. Вплоть до 30-х годов здесь население выкашивала чума, оспа, возвратный тиф, бруцеллез, сибирская язва… А сейчас распространены дизентерия и желтуха…

Вода арыков была источником многих инфекционных заболеваний. Выше по течению женщины стирали белье. Чуть ниже плескались ребятишки, а неподалеку, спасаясь от жары, в прохладе нежилась собака – лишь голова торчала над поверхностью. Тут же домашний скот спускался к арыку на водопой. Очистных сооружений никаких. Воду для питья тоже брали из арыков… Пить её не кипяченой было опасно.

Я стал читать справочники, вспоминать всё, что знал об инфекционных заболеваниях…

И потянулись дни, полные беспокойства и тревог. К нам в отделение непрерывным потоком поступали больные, требующие немед­ленного терапевтического вмешательства. Знаний у меня не хватало. Ждал приказа из облздравотдела, а его всё не было и не было.

...Наконец, почтальон вручает мне пакет. Рас­крываю, а в нём долгожданный приказ облздравотдела о назначении меня хирургом в больницу города Канта. Вот и всё. Прощай, Токмак, где у меня появилось столько славных знакомых.

И вот уже на автобусе я еду  в Кант. Си­неватые вершины горных цепей, как декорации на сцене, сопровождают меня.

Кант оказался поселком городского типа в 20-ти километрах от Фрунзе с населением в 22 тысячи человек. Больница, где мне предстояло работать, располагалась в трех бараках. Здесь были хирургическое, терапевтическое и гинекологическое отделения, рядом находились роддом и поликлиника.

Меня встретили приветливо, выделили квартиру на территории больницы в одноэтажном доме рядом с квартирой главного врача, и я тут же включился в напряженный ритм работы.

Больных было много. Их привозили на машинах и телегах, спускали, осторожно поддерживая под руки с крупа ишака или лошади. Многим требовалось неотложное хирургическое вмешательство, и тогда приходилось тут же надевать халат и маску, брать скальпель и оперировать или, если случилось что-то серьёзное, становиться ассистентом к тому, у кого рука твёрже и опыта больше.

Помню первую больную, которую мне пришлось оперировать. Это была смуглая девушка с большими карими глазами, длинными ресницами, соболиными бровями и ямочками на щеках. Смоляные волосы её были заплетены во множество косичек и перевязаны ленточками. На руках её были скромные украшения, на шее пёстрые бусы. Во время обследования, когда пришлось пальпировать живот, она стыдливо прикрывала глаза ладонью и отворачивала лицо в сторону. Операцию перенесла мужественно, а когда в палате увидела меня, заулыбалась и по-русски сказала: «Спасибо!».

Рабочий день мой начинался в восемь утра с обхода больных. Потом – перевязки, планёрка заведующей отделением.  А так как я жил во дворе больницы, меня поднимали в любое время ночи. И я был рад этому.

Все врачи пользовались уважением местного населения. Идёшь вдоль высокого глинобитного забора, а в тенёчке на корточках три старика в теплых халатах, войлочных треугольных шапках-панамках пьют кок-чай в пиалах, и приветливо машут руками, приглашают в свою компанию. Я знаю, что чай этот утоляет жажду. Я благодарю. Мне некогда, но отказываться нельзя. И я беру в руки пиалу.

Чай здесь пьют и утром и в обед, и в ужин. Лепешки и чай - повседневная еда, это только на праздник плов, бешбармак, отварная или жареная баранина. А в будни... идёт старуха навестить больную дочь и несёт не фрукты, не вкусную еду, а большой алюминиевый чайник, укутанный тряпками. Горячий зелёный чай для среднеазиатского жителя – целебный напиток.

Небогато живут местные жители, одеваются и питаются скромно, но в праздник, если свадьба или рождение ребенка – тогда пир на весь мир!

За больницей – сад, за деревьями и кустарниками – пруд.

 

Наш дом стоит в саду.

И вот, который год,

За домом па пруду

Черёмуха цветёт.

Я часто здесь брожу,

Как будто бы во сне,

Прошу тебя, прошу

Ты помни обо мне.

Ты приезжай, я жду,

Скорее приезжай,

Пока ещё в цвету

Черёмуховый май….

 

Летом в первый свой отпуск я отправился в Черновцы за семьей с твердым намерением жить и работать в Киргизии. Сначала заехал в Одессу к маме, затем к Инне и Сашке. И вот мы с женой и сыном отправляемся в далёкий путь. Это было дерзкое предприятие. Летом в поезде духота, открыть окна нельзя – сквозняк. Инна в туалете  стирает ползунки, рубашонки. Кое-как сушим, кое-как управляемся с кормёжкой. Но какая же была радость, когда мы, наконец, приехали и вошли в свою комнату. Инна сразу же начала хозяйничать, приводить всё в порядок.

Мы приобрели кое-какую мебель, пластмассовые тарелки, кастрюли, чашки, ложки. Медленно, но основательно налаживали свой быт, но тут начались командировки в горные поселки, стойбища и жизнь осложнилась.

Вначале была Быстровка – посёлок на берегу Иссык-Куля, где летом и зимой ветры гоняют с места на место мелкие песчинки и шлифуют всё до блеска.

Мы проводили диспансеризацию населения, оказывали первую помощь, делали профилактические прививки, определяли нуждающихся в стационарном лечении.

Потом был Сусамыр. Вызвала меня главный врач и говорит:

– Собирайтесь в командировку на 3-5 дней. В горах у чабанов много случаев дизентерии. Туда по своим делам отправляется бригада культработников и ветврачей. Вот вы и присое­диняйтесь к ним.

Поехали. Кони шли дружно, шаг в шаг, но вскоре культработники остались в каком-то селении, а мы с ветврачом на лошадях продолжали свой путь. Какие там 3-5 дней! Мы только к месту назначения добирались неделю.

Времени – в обрез. Я шёл от одной войлочной юрты к другой. Кочевники-скотоводы каждые два месяца, перегоняя овец с пастбища на пастбище, меняли места стоянок. На шерстяных коврах, на подушках под одеялами спали и дети, и родители. Постели, как правило, на помосте, а внизу, подогнув ноги, ели, пили, курили табак. Ни электричества, ни радио, ни газет. У чабанов было по две-три жены, которые жили в разных юртах.

В одном из стойбищ ко мне вышел чабан и, жестикулируя узловатыми грязными руками, что-то говорил, мешая русские слова с киргизскими. Он умоляюще смотрел на меня и указывал на крайнюю юрту. Оказалось, у него болела жена.

Я вошёл в юрту. На ковре, укутанная одеялом и каким-то тряпьём, лежала женщина. Её чёрные с проседью волосы разметались по подушке, глаза закатились, дыхание учащённое. Я измерил температуру – почти 40! Прощупал пульс, прослушал сердце – тахикардия, кожа горячая, влажная... Увеличены селезенка и печень... Все признаки малярии...

– Голова болит, пить просит, – тихо говорит муж. В сумке оказался акрихин. Дал выпить больной сразу две таблетки. Через 6 часов ещё дал таблетку, сердечные капли... Оставил лекарство мужу и наказал в течение недели ежедневно давать их.

На следующий день, когда я проводил обследование больных соседнего кишлака, меня разыскал знакомый чабан и, низко кланяясь, просил пожаловать к себе в юрту. Так как жене уже стало легче, он в честь меня зарезал барана, и зовёт всех на обед.

Отказываться было нельзя. Не в обычае этих мест отказываться от приглашения. И мы с ветеринаром отправились в гости к хозяину. Там собрались и другие чабаны, но самое почётное место было отведено мне. В знак особого уважения поставили передо мной отваренную голову барана. Гости славили русских врачей и ели баранину с рисом, залитым жиром, пили чай с лепёшками...

Здесь, в Сусамыре, мы попали на концерт артистов. В ярких национальных костюмах они играли спектакль прямо на лужайке возле юрт. Зрители сидели на земле, привычно поджав ноги. Я не понимал языка и наблюдал за действием спектакля и зрителями, за тем, как живо они реагировали на каждую реплику. Смеялись, отзывались на шутки, переживали.

Потом вышел акын в широком пёстром халате, неторопливо сел на землю и взял в руки комуз. Под аккомпанемент одной струны, он начал, импровизируя, речитативом исполнять песню. Чередуя сложные такты, повторяя мелодию, он пел о неразделенной любви, о неисполненной мечте.

Пел акын, и по щекам суровых жителей гор текли слёзы...

А ещё я видел народную забаву – козлодрание. Связанного за ноги козла клали на землю, а всадники по команде бросались к жертве и, достигнув её, сбиваясь в кучу, подхватывали тушу, пытаясь пронести в круг, размеченный на другом конце поля. В пути они вырывали друг у друга добычу. Победителем считался тот, кто приносил к финишу голову несчастного козла.

Переполненный яркими впечатлениями от поездки, я, наконец, вернулся к семье, но не успел приехать, как меня вызвали в райком партии.

– Вы почему так быстро вернулись из командировки? – спросил меня хмурого вида секретарь.

– Меня командировали на 5 дней, а я пробыл две недели.

– Какой дурак вас послал в горные стойбища на такой срок? Хорошо, идите, мы разберёмся в этом безобразии и накажем кого следует.

Не успел войти в ординаторскую, вбегает перепуганная секретарша и требует, чтобы я немедленно прибыл к заместителю главного врача (главная была в отпуске).

       – Быстро возвращайтесь в Сусамыр!

       Я возмутился:

– Почему я? Я что – один врач на всю больницу? Я столько времени не был дома. У меня маленький ребенок.

Она оборвала меня:

– В таком случае мы вообще не нуждаемся в ваших услугах! Можете возвращаться на свою Украину!

И распорядилась, чтобы отдел кадров дал мне открепление как молодому специалисту.

– Подумаешь, молодой специалист! Пусть катится на все четыре стороны...

Так неожиданно закончилась моя киргизская одиссея.

Мы с женой стали собирать чемоданы.                         

5.      Назад мы ехали тем же поездом. За окном сгущались сумерки, превращая дома, деревья, столбы в графические очертания. Так же сумеречно было у меня на душе.

Я не предполагал, что моё пребывание в Киргизии закончится так быстро и бесславно. Нет, я не оправдывал себя. Я понимал, что в больнице, особенно в период отпусков, когда каждый врач на счету, легче было послать в командировку на стойбища молодого врача, сохранив в больнице более опытных специалистов. Но у них не хватило терпения поговорить со мной, понять причины отказа повторно ехать в горы, просто объяснить...

Я смотрел в окно, и мне казалось, что глинобитные хибары посреди бескрайных песчаных просторов тоже были сиротливыми и грустными. Я не мог ни читать, ни разговаривать... Выходил в тамбур покурить, сидел с ребёнком и думал горькую думу...

В Черновцах в  облздравотделе я сдал открепительный талон и стал ждать решения своей судьбы.

Через пару недель, наконец, попал на приём к заведующей областным отделом здравоохранения – Валентине Васильевне Гусак. В просторном кабинете, увешанном различными таблицами с показателями заболеваемости и смертности, сидела русоволосая женщина лет 40-45. Она вышла из-за стола, энергично, по-мужски пожала мне руку, предложила присесть, пытливо глядя в глаза, изучая и оценивая: свой я или не свой, стоящий или так себе... Говорила спокойным тихим голосом, обращаясь ко мне сразу на «ты». Позже я узнал, что она так ведёт себя со всеми своими собеседниками. Стоит только раз увидеть, как небрежно она снимает с рычага телефонную трубку, набирает нужный номер и спокойно, с достоинством разговаривает с председателем горисполкома или куратором из обкома партии, чтобы понять: Валентина Васильевна пользуется большим авторитетом. Её ценили в министерстве, считались с ней и партийные руководители.

Она и предложила мне работу хирурга в Заставнянском районе Черновицкой области, что в 60 километрах от Черновиц. Я принял предложение без колебаний.

И вот я в небольшом, затерянном в Карпатских горах селении. Иду вдоль белых мазаных домиков с соломенными и камышовыми крышами и небольшими подворьями, цветами в палисадниках и фруктовыми деревьями за частоколами изгородей. Село на триста дворов вытянулось на три километра и заканчивалось колхозными полями, кузницей, МТС с парком посевных и уборочных машин.

Небольшая больничка на 60 коек с уютной операционной, с терапевтическим и зубоврачебным кабинетами.

Я прибыл сюда как главный врач и хирург. Был ещё врач-терапевт и зубной врач – местные жители. Они встретили меня спокойно и приветливо, ввели в курс дел. Вскоре пожаловало и местное начальство. Председатель поселкового совета долго тряс мою руку, заглядывал в глаза и откровенно выражал радость, что, наконец-то, в больнице будет хирург. Он распорядился выделить мне жилье, завезти дрова и уголь... Я получил квартиру в сельском доме с печкой в полкомнаты. Вскоре сюда приехала жена с сыном, и мы стали обживаться на новом месте...

Больше всего я боялся неудач при первых операциях... Я знал, что победителей не судят, а поражений не прощают. Поэтому перед каждой операцией доставал институтские конспекты и учебники, долго вчитывался в ход операции, размышлял о том, какие могут быть осложнения и как их избежать...

Первые операции прошли успешно. Мне ассистировала тоненькая светловолосая голубоглазая девочка – операционная сестра. Она очень волновалась, и мне пришлось её успокаивать. Олеся – так звали мою юную помощницу, была замечательной операционной сестрой, и вскоре мы с полуслова научились понимать друг друга.

Никогда не забуду первых своих больных в том небольшом, затерянном в Карпатских горах, селении...

На столе девочка лет девяти. У неё острый флегмонозный аппендицит. Когда я удалил червеобразный отросток, из слепой кишки «выглянула» аскарида. Я её удалил пинцетом, обработал культю отростка... А моя молодая помощница вдруг побледнела и потеряла сознание... А тут ещё, как назло, погасло электричество, и операцию пришлось заканчивать при свете керосиновых ламп одному, без операционной сестры.

Таких экстремальных ситуаций в моей последующей врачебной практике было множество.

Во дворе больницы жила большая стая голубей. Они обитали на крыше и питались обильными остатками пищи наших больных. Я попросил хозяйственника ловить ежедневно по 2-3 голубя и передавать на кухню, чтобы там делали для послеоперационных больных бульоны. Это помогло им скорее восстанавливать силы.

Мой авторитет среди местных жителей быстро рос. Ко мне домой приходили в любое время суток люди из окрестных селений, и я, как мог, помогал им. Переломы и кровотечения, ущемленные грыжи и прободные язвы желудка, аппендициты и внематочная беременность – вот неполный перечень патологии, с которой я тогда имел дело. Я был типичным земским врачом. Свободного времени практически не было.

Выходные дни с женой и сыном проводили в соседнем селе Бредке, живописном приднестровском уголке. Здесь мы снимали комнату. Хозяйка кормила нас свежими овощами с грядки и яйцами, только что вынутыми из-под кур-несушек. Мы шли купаться в Днестре, хотя это было небезопасно: уж больно сильным было течение реки с множеством ям и водоворотов на илистом дне. Но мы обходили коварные участки и плескались как дети.

Как-то у нас гостили родители Инны, и мы все вместе отправились к реке. Воспользовавшись тем, что сын был на руках у бабушки, мы с Инной пошли купаться. День выдался жарким, а вода прохладной. Инна ушла вперёд, намереваясь окунуться в прозрачные струи, и вдруг, коротко вскрикнув, исчезла под водой.

Бросаюсь к ней, и вижу показавшуюся над поверхностью и снова уходящую в глубину голову жены. Она судорожно бьёт руками по воде, стараясь схватить хоть глоток воздуха. Я нашел её волосы, руки и, упираясь ногами в дно, стал тянуть из ямы. С трудом, захлебываясь и судорожно цепляясь за меня, Инна выбралась на берег.

С тех пор жена стала панически бояться воды, и никогда больше не заходила на глубину.

... Вскоре о нашей больнице распространилась добрая слава. Приезжали инспектора, составляли обширные справки о нашей работе, и в результате меня перевели в больницу, расположенную в районном центре – Заставне. Здесь уже работали три хирурга. Жизнь в больнице не стихала ни днём, ни ночью. Я привык к тому, что меня вызывали из кинозала, заполночь поднимали из постели. Уходя к кому-нибудь в гости, я ждал знакомого оклика: «Хирурга ждет во дворе машина!». Куда бы ни отправился, у дежурного врача должна была лежать записка с моими координатами...

Очень скоро объём хирургической помощи вырос настолько, что стала ощущаться моя недостаточная профессиональная подготовленность. Я обратился к главному врачу района с просьбой командировать меня на курсы усовершенствования, и вскоре получил направление во Львовский медицинский институт, в хирургическую клинику профессора Г. Г. Караванова.

 

Я видел немало прекрасных городов, но Львов оказался одним из красивейших. Расположенный на холмистой местности, он радовал глаз стариной: узкими улочками, узорчатыми средневековыми замками – памятниками архитектуры, костёлами, ратушами, садами и парками... В разное время им владели монголы и татары, поляки и венгры, шведы и австрийцы... Пережив оккупацию фашистских полчищ, Львов в конце концов стал замечательным городом Украины, крупным промышленным, научным и культурным центром страны.

Имя Георгия Георгиевича Караванова было известно далеко за пределами Украины. Львовский мединститут имел репутацию учебного центра, где повышали квалификацию врачи всех специальностей из разных уголков нашей страны.

Занимались мы по индивидуальным программам.

До ночи проводили время в клинике, наблюдая, как работали доцент Фаина Абрамовна Спектор, ассистенты Иван Григорьевич Круль и Анатолий Николаевич Ретвинский. У них многому мы научились.

Как-то, встретив меня в библиотеке института, Георгий Георгиевич предложил подготовить сообщение о хирургическом лечении туберкулезного перитонита... Я был обрадован и одновременно напуган этим предложением мэтра. Стал читать литературу, рыться в архивах, изучать истории болезни. Доклад прошёл успешно, было много вопросов... Мне даже предложили продолжить научные изыскания.

Полгода пролетели быстро, и вскоре, получив свидетельство об окончании курсов, я отправился домой.

Выехал в район. Там всё оставалось по-прежнему. Однообразие и ограниченные перспективы угнетали меня. Пробовал что-то внедрять из того, что видел во Львове, – встретил непонимание...

А тут ещё Марат в гости приехал. Ознакомившись с нашим житьём-бытьём, он сказал:

– А не надоело ли тебе сидеть в этой дыре? В Новочеркасске хирургов не хватает. Мне об этом дядя Лёва говорил. Езжайте к ним! Ведь Новочеркасск всё-таки город, а не какая-то Заставна!

Марат действовал как опытный миссионер-проповедник. Он успел позвонить дяде Лёве, и тот сказал:

– Приезжай! Будешь работать хирургом в городской больнице...

Собрали семейный совет и решили ехать! Но решить просто. Уйти с работы было не просто. В облздраве долго не хотели отпускать, но, в конце концов, замену мне нашли и выдали трудовую книжку.

И вот снова я в Новочеркасске... Встретил меня дядя, и мы решили подняться по Красному спуску пешком. Он жил недалеко от Собора.

Давно я не испытывал такого волнения. С той самой зимы 1945 года, когда мы возвращались из эвакуации...

А теперь на дворе август 1959 года... Высоко в небе шумят листвою кроны пирамидальных тополей, густолистые вершины акаций, кружевные лапчатые листья клёнов. Прямые широкие улицы и тенистые бульвары... Как мне они знакомы и дороги...

На пороге дома меня крепко обняла Анна Ароновна, жена дяди, полнеющая рыжеволосая женщина с доброй улыбкой на лице:

– Приехал? Молодец! Вырос, возмужал... Она провела меня в дом, усадила за стол...

На следующий день Лев Маркович повёл меня в больницу. Я шёл и обдумывал ответы на предполагаемые вопросы, которые мне могут задать. Признаться, я немного волновался, и уверенность дяди действовала на меня успокаивающе.

Нас приняла главный врач больницы Мария Степановна Калюжная. Невысокая, чуть полноватая, с неспешными движениями и добрыми серыми глазами, она усадила меня рядом, поинтересовалась стажем работы, мотивами переезда в Новочеркасск, составом семьи. Затем пригласила к себе заведующего хирургическим отделением.

В кабинет вошел грузный, чуть сутуловатый, хмурого вида мужчина в белом халате. Это был Николай Тарасович Назаров, заслуженный врач РСФСР, заведующий хирургическим отделением больницы. Бросив взгляд на дядю, потом на меня, догадался:

– Лёвин племянник! Молодец, что приехал, – сказал он, обращаясь ко мне. – Нам очень нужны хирурги! Задыхаемся!!

Потом пошли обычные вопросы: где проходил специализацию? что оперировал? какая семья?..

Мне дали 2-3 дня на обустройство и велели приступать к работе. Я начал поиски пристанища, и вскоре нашёл его в небольшом казачьем доме с резным крыльцом. Дом располагался недалеко от больницы. Полная пожилая женщина с искореженными подагрой руками и деформированными пальцами, Антонина Ивановна, как она представилась мне, предложила небольшую комнатку, служившую раньше кухней, за 250 рублей. Я согласился. В больнице я взял односпальную кровать, у дяди забрал этажерку для книг, а столом стал пустой ящик из-под папирос...

Из коридора вела лестница в подвал, где хранились запасы продуктов, соления, уголь и дрова.

Когда приехала Инна с ребёнком, их ожидала вполне приспособленная к жилью комната. Правда, зимой её нужно было постоянно протапливать. Стены быстро охлаждались, а из единственного окна дуло, как мы его ни заклеивали. Зато когда растопишь печь, занимающую почти половину комнаты, становилось так жарко, что приходилось открывать двери...

Вскоре я полностью окунулся в работу.

Хирургическое отделение на 100 коек размещалось на третьем этаже здания. Здесь были операционная на два стола, перевязочные, процедурные кабинеты. Плановые операции проводились четырежды в неделю. Отделение работало круглосуточно. Вся «острая» хирургическая патология стекалась сюда со всего города.

Машины «скорой помощи» то и дело привозили в приёмное отделение травмированных, с «острым животом», с ожогами... Тогда ещё не было жёсткого разделения больных на урологических, пульмонологических, онкологических. Всех везли к нам.

Дежурство начиналось в 19 часов, когда на смену заступали два хирурга: один – более опытный, «ответственный», и второй – в помощь ему. Эта роль была отведена молодым врачам.

Чаще всего мне выпадало дежурить с Евдокией Ивановной Логвиненко. Глядя, как она оперирует, я проникался чувством высочайшего уважения к этой невысокой худощавой и подвижной русоволосой женщине с чуткими пальцами музыканта. Она чувствовала моё ученическое отношение к ней и всячески помогала мне.

Помню, к нам на дежурство поступила женщина с прободной язвой желудка. Резкая «кинжальная» боль, которую она испытывала, на­пряжение мышц передней брюшной стенки, признаки раздражения брюшины – всё убеждало в правильности диагноза. Нужна была срочная операция. Пока ещё не развился перитонит, следовало как можно быстрее ушить язву. Но случилось непредвиденное: началось сильное кровотечение. Как я ни старался, остановить кровотечение не удавалось. И тогда я позвал Евдокию Ивановну, дежурившую со мной. Она пришла, быстро помылась, и, став к столу, принялась успокаивать меня:

– Не волнуйся. Задет сосуд. Сейчас его найдем и перевяжем...

Она электроотсосом осушила операционную рану, увидела повреждённое место, наложила зажим и, перевязав сосуд, сказала:

        – Заканчивай операцию!

И ушла из операционной.

Так мы и работали парами: асы – высокий худощавый Станислав Михайлович Долженко; крупная, начинающая полнеть, черноволосая красавица Ирина Викторовна Митрофанова; миниатюрная, светловолосая и сероглазая Евдокия Ивановна Логвиненко. И мы, молодые, – на подхвате: Эдуард Львович Сорокин, Минас Григорьевич Багдыков и я.

Нередко случалось такое: хирург только-только закончил операцию, «размылся», а через короткое время ему снова приходится идти в операционную. И так по пять-семь раз за дежурство...

Непререкаемым авторитетом для нас был заведующий отделением Николай Тарасович Назаров. Высокий, чуть сутуловатый, неспешной походкой входил он в ординаторскую, и все разом вставали, приветствуя его. Он никогда ни на кого не повышал голос, не делал резких или унизительных замечаний, но все уважали и побаивались шефа. Фронтовой хирург во время войны, он был опытнейшим врачом, блестящим диагностом. Спокойный и несколько медлитель­ный, он обходил палаты, осматривал больных, делал замечания, давал советы...

Людмила Александровна Зерщикова, старшая операционная сестра, была «хозяйкой» в операционной. Опытная и властная, она не прощала расхлябанности, необязательности, но часто и успокаивала нас, молодых:

– Все в порядке! Всё делаете правильно!

Людмила Александровна знала ход операции лучше иного хирурга, ассистировала прекрасно, её советы всегда были по делу. Она имела влияние на заведующего отделением, который её очень ценил и на операциях работал только с ней.

Знали мы и о сердечной привязанности Николая Тарасовича. Красивая черноволосая Тамара Сергеевна Стоянова, старший ординатор отделения, пользовалась огромным успехом у мужчин. Николай Тарасович оперировал, как правило, с ней, а потом, закрывшись в кабинете заведующего, они долго записывали протокол операции в операционный журнал и в историю болезни, попивая горячий сладкий чай с лимоном...

С кем Николай Тарасович был суров, так это с нами, молодыми. Помню, как после краткосрочной специализации по анестезиологии в Ростове, на базе клиники профессора П. П. Коваленко, я впервые у нас в больнице провёл эфирно-кислородный наркоз на аппарате «Красногвардеец» девятилетней девочке. Привезли её поздней ночью с острым аппендицитом. Испуганного ребенка перенесли в палату. Она не давала к себе притронуться, и всё спрашивала, что будут делать... Я решил оперировать девочку под общим наркозом...

Всё прошло нормально, а утром на планерке у главного врача мне... вынесли выговор за неоправданный риск и самонадеянность. «Да, – говорили мне, – операция прошла удачно, ребёнок пошёл на поправку, но ведь могло быть и иначе»... Аппаратный метод проведения наркоза у нас тогда ещё не применяли.

Как бы то ни было, но после того злополучного случая лёд тронулся! Аппарат «Красногвардеец», более трёх лет простоявший без дела, стал часто использоваться в отделении.

Я (часто) с теплотой и грустью вспоминаю наш коллектив -  дружный, разнохарактерный, творческий... Здесь не сплетничали, не наушничали, обсуждали прочитанное, думали о новых возможностях хирургии, приходили на помощь друг другу.

Основной костяк отделения – увлеченные своей профессией люди. Глядя на них, мы работали так же самозабвенно, посещали операции друг друга, переживали неудачи коллег как свои собственные.

Случались мелкие недоразумения, которые иначе как курьёзом не назовешь. К нам в отделение поступил работать молодой врач - Багдыков Минас Григорьевич. Это был рафинированный интеллигент. В белоснежной сорочке и аккуратно повязанном галстуке, всегда в отутюженном тёмном костюме и гладко зачесанными назад чёрными блестящими волосами, Минас Григорьевич был безупречен и официален. Он окончил институт на пару лет позже нас, но всегда держался с достоинством и сдержанностью. Однажды Минас Григорьевич пожаловался руководству, что я ночь провёл не на своём дежурстве, а у него в операционной, контролируя, как он выразился, его действия, и тем самым мешая ему работать. Я убеждал его, что ничего подобного и в мыслях у меня не было. Потом наши отношения наладились, и я нередко приглашал Минаса Григорьевича к себе на дежурство... Вскоре он уехал в Ростов.

На работе жизнь била ключом, а дома – скудный быт, клетушка-комната. Денег не хватало, и Инна пошла работать в промторг экономистом по ценам. Дело для неё было непривычным, и она осваивала новую специальность под руководством опытных коллег. Встал вопрос, куда девать Сашку. Ему было немногим больше двух лет, рос он крепышом, вполне самостоятельным парнем, и дядя Лёва, известный в городе врач-невропатолог, уговорил заведующую детским садом принять его в младшую группу. Каждое утро семья отправлялась на работу, каждый на свою.

В июле 1960 г. к нам пришёл Лев Маркович и рассказал такую историю: умер профессор Пронин, известный виноградарь и винодел. Его жена, тяжело больная женщина, осталась одна. Если мы согласны взять над ней опеку и ухаживать за ней, то можем перебираться в её большую двухкомнатную квартиру. Рекомендацию нам даст доцент политехнического института Александр Александрович Кутуков – большой друг семьи Прониных.

Мы согласились, и вскоре переехали на новое место жительство.

Хозяйка встретила нас приветливо. Никого из родственников рядом с ней не было. Она уже не вставала с постели, ей требовались помощь и уход.

Лидия Сергеевна, так звали нашу новую хозяйку, была образованным интеллигентным человеком. Худощавая, морщинистая, со следами былой красоты и выражением муки и страдания на лице, она полусидела на нескольких пуховых подушках и тяжело дышала. Она страдала сердечной недостаточностью, сопровождающейся резкой слабостью и одышкой. Я делал ей инъекции, рекомендованные терапевтом, переворачивал и протирал спину камфорным спиртом, чтобы предупредить пролежни, а по ночам мы с Инной попеременно вставали, чтобы дать ей судно или лекарства...

Днём за Лидией Сергеевной ухаживала женщина, нанятая нами, которая помогала ей, пока мы были на работе. Когда Лидии Сергеевне становилось чуть лучше, она просила меня поставить её любимые пластинки – «Первый концерт для фортепиано с оркестром» Чайковского, инструментальную музыку Брамса, Грига, Рахманинова...

Умерла она тихо, под утро, во время сна.

Мы сообщили об этом её друзьям. Откуда ни возьмись, появилась племянница из Таганрога, сестра из Новочеркасска, с которыми Лидия Сергеевна не общалась... Они что-то искали, рылись в каких-то документах, составили опись вещей. Похоронили старушку рядом с её мужем, выпили за помин души. Друзья и родственники забрали все её нехитрые пожитки. Нам же досталась квартира - большая, несуразная, с частичными удобствами и печным отоплением.

Мария Степановна Калюжная сдержала слово, написала ходатайство в исполком, и квартиру закрепили за нами. Впервые в жизни у нас появилась собственная крыша над головой.

К нам стали приходить гости. Как-то во время моего дежурства в больнице я познакомился с золотоволосой симпатичной девушкой, юристом электродного завода, Галиной Васильевной Богуславец. Её привезли с приступом острой почечной колики. Я осмотрел её, назначил лечение... Боли вскоре прошли. Разговорились. Выяснилось, что у нас есть общие знакомые... Так я познакомился с интересными людьми: Галиной Васильевной Богуславец и сопровождавшими её Яковом Лазаревичем Бруком – начальником цеха графитации электродного завода и Ревмирой Васильевной Колычевой – заведующей центральной заводской лабораторией.

Вот этих новых своих друзей мы и пригласили к себе на новоселье, которое совпало со встречей нового 1961 года.

Посреди зала стояла большая ёлка. Её украсили игрушками, большую часть которых сделали сами. У входа вывесили лозунг: «Без безобразий не входить!» На ещё не отремонтированных стенах кнопками закрепили дружеские шаржи на каждого приглашенного, снабдив рисунки стихотворным текстом. На столе – нехитрые закуски и шампанское... Было весело и беззаботно...

А утром, после бессонной ночи, едва позавтракав, все пошли на улицу... кататься на саночках! Сашка был в восторге. Снега в ту зиму было много...

Жизнь текла в трудах и заботах. Но случилось нежданное.

Как-то после дежурства я заметил, что у меня воспалилась кожа рук между пальцами. Я испугался, стал меньше оперировать. Воспаление не проходило. Пришлось обратиться к дерматологу, и тот установил диагноз: аллергический дерматит. Раздражителем оказалась сулема. Шёлк, которым пользуются при операциях, кипятят в сулеме. Не спасали даже резиновые перчатки... Это было крушение всех моих надежд, связанных с хирургией...

Выручила тетя Аня, жена Льва Марковича. Она работала гинекологом и одновременно вела приём как онколог. Вот это место онколога она и уступила мне. Надо было переучиваться, менять специализацию... Я засел за книги по онкологии.

Однажды, это было в ноябре 1961 года, мне позвонила заведующая городским отделом здравоохранения Людмила Александровна Матвеева. Она сказала, что нас приглашают на коллегию облздравотдела, где будет слушаться вопрос о состоянии и мерах по улучшению онкологической службы в Ростовской области. Людмила Александровна предложила мне подготовиться и рассказать о положении дел в Новочеркасске.

– Вести заседание будет сам Николай Николаевич Ляшко, заведующий облздравотделом, – добавила она, – так что постарайтесь... Выезжаем завтра в 9 часов утра...

Я подготовил справку, обосновал необходимость открытия в Новочеркасске городского онкологического диспансера, подготовил показатели заболеваемости и смертности по данным годовых отчетов...

В 9 утра мы выехали в Ростов на санитарной автомашине «ЗИМ»... И здесь снова произошли события, повлиявшие на мою судьбу. В районе аэропорта наша машина на полной скорости «врезалась» в выехавший внезапно на дорогу каток. Удар, звон разбитого стекла... Я не успел ничего сообразить... Людмилу Александровну попутной машиной отправили в областную больницу с сотрясением мозга, а я со ссадинами и наклейками предстал на коллегии облздравотдела. Мой доклад вызвал интерес, и после заседания ко мне обратился Николай Николаевич Ляшко:

– Садись в мою машину, поедем проведать вашу заведующую!

        По дороге он расспрашивал меня, а потом предложил:

– А почему бы вам не поступить в клиническую ординатуру по онкологии? Человек вы молодой и, видимо, неглупый... А нам специалисты нужны...

– Едва ли это возможно... Приём уже закончен, ведь ноябрь на дворе...

– Ничего. У нас там есть резерв мест...

На обратном пути, после того как проведали Людмилу Александровну, мы зашли к директору Ростовского онкологического института Петру Николаевичу Снегирёву. Институт располагался на одной территории с областной больницей. После недолгих переговоров я был принят в клиническую ординатуру по циклу онкорадиологии.

Шел ноябрь 1961 года...     

6.    Двухэтажное здание на территории областной клинической больницы стало моим университетом, пропуском в новую профессию, в онкологию.

Я шёл по узкому коридору первого этажа, протискиваясь между больными, которые сидели, стояли вдоль стен в ожидании приёма.

Весь коридор был разделён на два отсека. В одном размещалась регистратура, лаборатория, врачебные кабинеты, радиологическое отделение. В другом – кабинет директора института с маленькой приёмной перед ним – «предбанником». Здесь же располагались оргметодотдел, экспериментальный отдел, рентгеновские и рентгентерапевтические кабинеты.

Я шёл к директору. В небольшом светлом кабинете за массивным письменным столом восседал Пётр Николаевич Снегирёв в белоснежном халате, поблескивая стеклами пенсне. Это был интеллигентный пожилой человек с редкими седыми волосами и аккуратной остроконечной бородкой. Тучный, но при этом достаточно подвижный, он с кем-то беседовал по телефону и жестом указал мне на стул, продолжая разговор.

– Входя в палату, вы должны быть опрятным, бодрым, уверенным в себе. Иначе пациенты не поверят вам, как врачу-спасителю.

Он внимательно слушал ответы собеседника, устремив взгляд на какой-то документ на столе. Потом вдруг взял книжку, лежащую здесь же и, видимо решив, что и мне будет полезно это послушать, убежденно продолжал:

– Нет, нет! Вот послушайте фрагмент клятвы Гиппократа. Да, да! Это актуально и сегодня! – И он открыл книгу: «Я направлю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости. Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла... Чисто и непорочно я буду проводить свою жизнь и своё искусство. В какой бы дом я не вошёл, я войду туда для пользы больного»... Ну, я надеюсь на вас. Всего доброго! – и он энергично положил трубку на аппарат. Потом обратился ко мне:

– Прибыли? Очень хорошо! Пойдемте, я вас представлю вашему непосредственному начальству! – И он повёл меня в рентгенотерапевтический кабинет. – Принимайте пополнение, – с улыбкой сказал Пётр Николаевич, – это Аркадий Константинович Мацанов, врач из Новочеркасска, будет у нас в клинической ординатуре...

Мне было определено место в пультовой кабинета рентгенотерапии... на кушетке!

В кабинете царствовала Платонида Петровна Кордо – живая легенда института. В то время ей было 70-75. Невысокого роста, чуть сгорбленная, морщинистая, но всегда в белоснежном халате. Сидя за единственным в кабинете письменным столом, она пристально, не мигая, смотрела на меня в полтора глаза, гипнотизируя, как уж лягушку. Один глаз её был наполовину прикрыт верхним веком, которое почему-то выше не поднималось. Но это ей не мешало всё замечать, всё держать под контролем.

Она была старым опытным врачом с потрясающей памятью. Бывало, спросишь её о чем-то. Она начинает подробно рассказывать, приводить примеры из практики, которые имели место лет десять назад. Она очень любила, когда её о чём-то спрашивали. Рассказывала увлеченно, жестикулировала, пристально глядя на собеседника. Я быстро подметил эту её слабость, и старался часто задавать различные вопросы. Эта моя небольшая хитрость делала меня в её глазах любознательным и думающим учеником...

Платонида Петровна пользовалась уважением и доверием Петра Николаевича, я бы сказал, имела на него большое влияние. Своеобразный «серый кардинал» в юбке! Учитывая её возраст, директор института заезжал за ней по утрам, и они вместе ехали на работу, обсуждая институтские проблемы по дороге. Когда они не успевали что-либо договорить в машине, он приходил к нам в пультовую, и они продолжали беседу о чём-то для нас непонятном…

У пульта сидела Елена Ивановна Василенко, миловидная молодая женщина с кукольным личиком. Она была любимицей Платониды Петровны, заботливо ухаживала за начальницей, угощала всякими домашними вкусностями. У них были свои дела.

Я сидел на кушетке, на которой обычно осматривали первичных больных. Если нужно было осмотреть больного, я вставал и уступал место.

Раз в неделю у нас проводились институтские конференции. Тогда один отсек коридора освобождался от больных и превращался в конференц-зал. Стулья разворачивали и ставили рядами. Устанавливали трибуну, и действо начиналось...

В президиуме, как правило, сидел Пётр Николаевич. Рядом –единственная тогда у нас доктор медицинских наук, профессор  Уколова Мария Александровна, женщина с пышной рыжей копной волос и следами былой красоты. Реже председательствовал заведующий поликлиническим отделением Митлин Зиновий Михайлович, пожилой, морщинистый мужчина с небольшими печальными глазами. Когда он говорил своим сиплым голосом, под глазами и на лбу у него собирались лучики морщин.

На конференциях делали сообщения по различным проблемам онкологии, демонстрировали сложных больных. Каждый докладчик готовился и волновался. Коллеги забрасывали его вопроса­ми. Это считалось хорошим тоном...

В те годы в институте работало много опытных врачей, которые в страшный период оголтелого антисемитизма ушли из разных кли­ник и больниц Ростова и нашли пристанище в онкологическом институте. Видимо, это было непросто в те годы, но высокий авторитет П. Н. Снегирева, его умение убеждать, позволили собрать в институте Якова Михайловича Хана – блистательного рентгенолога и педагога и Софью Самойловну Миндлин – опытного клинициста и терапевта, Израиля Львовича Векслера – организатора здравоохранения и Григория Исаевича Пинчука – замечательного хирурга-уролога. Здесь работали рентгенологами Лев Маркович Портной и Михаил Михайлович Вениаминович, заведовала клинической лабораторией Раиса Романовна Смиллер. В стационаре работал онкологом Михаил Давидович Холодный, а в экспериментальном отделе в должности старшего лаборанта – Любовь Михайловна Гаркави... Вместе с ними в институте работали опытнейшие врачи: Лидия Александровна Орловская и Елена Георгиевна Ильинская, Надежда Михайловна Ушканова и Серафима Карповна Тихонова, Сусанна Владимировна Степаненко и Григорий Павлович Чернявский, Нина Ивановна Чижова и Раиса Николаевна Мархоленко и многие другие...

На втором этаже размещалось стационарное отделение с операционным блоком, перевязочными и процедурными... В ординаторской, большой светлой комнате, стояли столы врачей. У стены, отделённая шкафом и ширмой – кровать дежурного врача. Несколько раз в месяц каждый ординатор оставался дежурить. Дежурства были несложными, хоть иногда и возникали различные проблемы... Утром на планерке мы докладывали о больных, о событиях ночи и отправлялись по своим рабочим местам...

Когда заканчивалась работа в отделении лучевой терапии опухолей, я шёл в институтскую библиотеку и готовился к зачетам по общей онкологии, по радиологии... Была программа, которую следовало освоить...

В те годы я часто бывал в экспериментальном отделе института. Меня увлекали различные идеи и поиски новых методик диагностики и лечения опухолевой болезни. Здесь работали инициативные, умные люди: младший научный сотрудник Бардюшков Юрий Николаевич, высокий худощавый светловолосый мужчина со смеющимися глазами, и старший лаборант Гаркави Любовь Михайловна, невысокая худощавая женщина с каштановыми волосами, торчащими в разные стороны, и такого же цвета глазами, смотрящими на собеседника сквозь большие линзы очков. Это был талантливый дуэт, им пророчили большое будущее. Ожидания позже оправдались: они защитили кандидатские и докторские диссертации, написали много умных научных книг. Л. М. Гаркави была одним из авторов открытия в медицине. Но тогда, в 1962 году шла рутинная научно-исследовательская работа, и мне было интересно наблюдать за ходом экспериментов, за работой с лабораторными животными...

Помню, тогда много говорили о возможном влиянии магнитных полей на опухоль. Возникла идея проверить это в эксперименте. Я с энтузиазмом взялся поставить такой эксперимент. Используя свои знакомства на Новочеркасском заводе постоянных магнитов, я привёз несколько больших постоянных магнитов, и, по договоренности с профессором Александром Борисовичем Коганом из Ростовского государственного университета, организовал на их базе в подвале небольшую магнитную лабораторию. С согласия Марии Александровны Уколовой мне дали белых беспородных крыс, привили им саркому. Я стал их «облучать» в магнитном поле, помещая каждую крысу в специально сделанную для неё картонную коробочку. Напряженность поля определяли линейкой, учитывая паспортную силу магнита... Эксперименты мне помогала проводить Инна. Она бесстрашно брала крыс за хвост и ловко помещала в узкое ложе. Занимались мы этим в выходные дни, оставив Сашу под наблюдением родных.

Результаты исследований были интересными, но работу я так и не довёл до конца. Не помню, что мне тогда помешало... Позже я возвращался к этой идее, работая в онкологическом диспансере Новочеркасска. Там мы применяли облучение в магнитном поле с хорошим эффектом. Я даже опубликовал об этом статью...

 

Неожиданные события 1962 года чёрной тучей прошли по небосклону нашей жизни. Эйфория хрущевской «оттепели» разом кончилась. Сменилась трезвым пониманием того, что сущность тоталитарного государства осталась неизменной. Повышение цен на мясо и молоко при одновременном снижении расценок всколыхнуло рабочих электровозостроительного завода. Они побросали рабочие места и направились к дирекции завода, чтобы выразить своё возмущение происшедшим.

Директор завода не разобрался во взрывоопасной ситуации. И пренебрежительно заявил: 

– Ничего, будете есть пирожки с капустой – не сдохнете!

Это подлило масло в огонь. Видя, что здесь правды не найти, рабочие двинулись в город к зданию горкома партии. Стихийный протест перекинулся на другие предприятия. Люди прекращали работать, вышли на улицы, собирались группами... В сквере у памятника В. И. Ленину перед зданием горкома возник стихийный митинг. Перепуганные власти, потеряв контроль над ситуацией, объявили выступления рабочих беспорядками, вызванными «хулиганствующими элементами». Был введен комендантский час, вызваны войска... В город вошли танки.

Всего этого я не знал, когда, сдав дежурство с пятницы на субботу 2 июня, собрал свой, видавший виды портфель и пошёл на автобусную станцию. Выйдя на проспект Шолохова, я обратил внимание, что на каждом перекрёстке стоят усиленные наряды милиции, причём старшие офицеры проверяют проезжающие машины, останавливают прохожих, просят предъявить документы. Остановили и меня. Узнав, что я собираюсь домой, сказали, что автобусы в Новочеркасск не ходят.

Действительно, туда потоком шли только милицейские и военные машины, другого транспорта не было. Я совершенно расстроился, и с подвернувшейся попутчицей медленно брёл по шоссе в сторону аэропорта, и тут увидели идущую в нашу сторону машину. Раскинув руки, мы остановили «газик».

– В чем дело? – спросил недовольным начальствующим басом мрачный человек, открывая дверцу. Это был секретарь горкома города Шахты.

Мы объяснили, что вот уже больше часа не можем уехать в Новочеркасск. Хозяин машины проверил наши документы и указал на свободные места.

Мы ехали, а тревога наша усиливалась. Мы узнали, что в городе столкновения «хулиганствующих» молодчиков с представителями власти. Есть жертвы.

Нас то и дело останавливали милиционеры и военнослужащие с автоматами. А когда въехали в город, у трамвайной линии увидели танки. Дело оказалось серьёзнее, чем это могли мы себе предполагать. Водитель свернул к радиострою, на старую Ростовскую дорогу, и въехал в город.

В городе было тревожно. Слухи распространялись самые невероятные и, как оказалось, многие из них подтвердились. Говорили, что когда приказали стрелять по толпе, какой-то капитан застрелился... Говорили, что пулемётной очередью ранило и убило множество случайно оказавшихся на улице людей... Шальная пуля сразила родственника медсестры городской больницы – полковника запаса, всю жизнь прослужившего на границе... Другая убила парикмахера, работающего у окна. В окне осталась круглое отверстие.

На электродном заводе, где работали мои друзья, всю ночь руководители всех уровней были на своих местах. Разговаривали с людьми, усилили охрану входных ворот... Но когда толпа возмущенных рабочих по дороге в город завернула на электродный завод, всех этих охранников как ветром сдуло. Рабочие представители ходили по цехам, предлагали присоединиться к ним и всем вместе идти к горкому на митинг. Дирекция завода спряталась в бомбоубежище. Мой друг, Яков Лазаревич Брук, начальник цеха графитации, не испугался, направился к людям. Он шёл под защитой рабочих цеха, которые уважали его за честность и справедливость в отношениях с ними, считали своим...

Яков Лазаревич предчувствовал ход событий, он был уверен, что против безоружных людей будет применена сила, и делал всё, чтобы не допустить трагедии. Он призывал электродчиков не покидать рабочие места... и многие рабочие послушали своего лидера.

На заводе синтетических продуктов авторитетный директор пропустил возмущенных рабочих к себе в кабинет, выслушал их требования, разрешил пойти по цехам для агитации рабочих, но предупредил, что останавливать завод нельзя, процесс производства непрерыв­ный, может произойти взрыв...

Я видел, как по главной улице города шли танки, стреляя холостыми снарядами в воздух. Прохожие с криком разбегались, улицы пустели, звенели стекла витрин, рассыпаясь на мелкие осколки. Лишь группы зевак никакими силами нельзя было согнать с места. Всё вызывало у них неподдельный интерес. Это были любители острых ощущений. Как бабочки они летели на огонь, их рикошетом задевали шальные пули, но они не могли уйти, чтобы не пропустить самого интересного, чтобы быть в курсе событий...

В больницу и поликлинику стали поступать первые раненые. Врачей предупредили, чтобы в дневнике приёма они отмечали тех, кто имел огнестрельные ранения. Потом дневники передавали следственной группе для выяснения обстоятельств ранения.

В город прибыло политическое руководство страны. Оно расположилось в воинской части за высоким забором, и оттуда каждый час передавали обращения к жителям города. Анастас Иванович Микоян эмоционально, с ярко выраженным армянским акцентом, призывал не поддаваться на провокации и расходиться по домам.

– Надо избежать столкновений, надо успокоиться, и всё постепенно войдет в норму, – говорил репродуктор голосом Анастаса Ивановича. – Конечно, мы пересмотрим нормы снабжения. Новочеркасск не обычный районный городок. Это – крупный промышленный и студенческий город. Но сегодня важно, чтобы скорее вновь стали работать заводы, чтобы не допустить кровопролития...

Выступал по радио и первый секретарь Ростовского обкома партии А. В. Басов. Он обещал разобраться в сложившейся экономической ситуации и принять соответствующие меры.

Через пару дней, когда всё успокоилось, высокие московские чиновники ездили по заводам и вузам, объясняли политику партии, говорили о местных недоработках и обещали помочь Новочеркасску... А в классах Первой школы работали следственные группы. Многих арестовали и позже судили. Никто так и не узнал, где были похоронены погибшие в те трагические дни люди.

Долго ещё город гудел, как растревоженный улей, затем разом всё стихло, и о случившемся говорили уже полушепотом на кухнях и в тесных компаниях. С либеральными идеями, с верой в силу права, морали, закона было покончено.

 

Жизнь потекла в привычном русле. Рано утром автобусом или попутной машиной я ехал в Ростов, вечером таким же образом – домой.

В институте изменения: назначен новый директор – Александр Каллистратович Панков.

Чуть сутулясь и держа в руке свой видавший виды чёрный потёртый портфель, он как-то боком прошёл в кабинет к Петру Николаевичу Снегирёву и долго там с ним о чём-то совещался.

Среди сотрудников неподдельный интерес: каков он, новый директор, добрый или злой, специалист или назначенец, сохранит ли коллектив или начнет разгонять кадры и приводить, как заведено, «своих»? Нетерпеливые начали наводить справки, нашли знакомых в Центральной городской больнице, где он заведовал хирургическим отделением. Узнали, что защитил он докторскую диссертацию, которую ещё не утвердил ВАК. Ещё узнали, что на войне он был фронтовым хирургом, имеет боевые награды. Те, у кого спрашивали об А. К. Панкове, отзывались о нём уважительно. «Всё это хорошо, – думали мы, – но ведь он никогда не был онкологом».

Первое время новый директор никак себя не проявлял, ни с кем в контакт не входил: смотрел, что-то записывал в свой блокнот, на планерках молчал... Через две-три недели на конференции врачей института Александр Каллистратович изложил некоторые свои требования, рассказал о перспективах института. Он потребовал сократить сроки обследования больных, говорил о необходимости проведения комплексного лечения, о значительном укреплении материальной базы института, приобретении современных источников излучения, о строительстве нового клинического корпуса...

Все мы поняли, что в институт пришёл организатор, настоящий хозяин.

Говоря об организации онкологической службы, Александр Каллистратович обратил внимание на необходимость укрепления онколо­гических кадров в городах и районах области, на раннее выявление опухолевой болезни, особо подчеркнув роль смотровых кабинетов поликлиник в этом важном деле. От специалистов института он потребовал значительно расширить объем хирургической помощи, сказал, что необходима профилизация онкологических коек...

Это был очень интересный человек, врач высокой пробы, волевой и энергичный организатор, много сделавший для создания онкологической службы в Ростовской области.

Как-то мне на дежурстве пришлось вводить пациенту кровь внутриартериально. Была большая кровопотеря и спасти больного можно было только быстрым наполнением сосудов кровью. Процедура эта несложная, но достаточно редкая. Мне доводилось её проводить в клинике профессора Г. Г. Караванова во Львове. Больного мы спасли, и это не осталось незамеченным. На планерке утром меня отметил А. К. Панков, и с тех пор у нас возникли доверительные отношения.

...В мае 1963 года нам с женой пришлось пережить ещё одно радостное событие: мы ждали второго ребенка. Ранним весенним утром я отвёз Инну в роддом. 19 мая у нас родился Костик, названный на этот раз в память о моём отце.

Мы были счастливы и крутились вокруг малыша, как подданные вокруг новоявленного цесаревича. Какая бы ни была усталость, её как рукой снимало при виде нежного розового тельца, причмокивающих губ беззубого рта. Саша с любопытством рассматривал брата, несмело подходил к нему.

– Это хорошо, что у нас родился мальчик, – как-то заявил он. – Теперь я буду Понедельником, а Костик будет Вторником! (Это было время замечательных успехов Ростовских футболистов с Виктором Понедельником во главе).

Особенно Саше нравилась суматоха, связанная с купанием брата, когда Инна держала на руках легкое тельце младенца, намыливала головку детским мылом, а я подливал воду в ванночку, а потом подносил согретое полотенце.  Туго спеленатого малыша Инна кормила грудью и он, начмокавшись вволю, умиротворенно отпадал от груди и засыпал. Его укладывали в кроватку, где он спал, улыбаясь каким-то своим видениям.

В августе 1963 года я окончил ординатуру, сдал экзамены и вернулся в Новочеркасск. И тут новое интересное дело ожидало меня.

Начну по порядку. За два месяца до окончания ординатуры ко мне на дежурство пришёл Эмиль Абрамович Айзенштарк. Поглаживая свой большой лоснящийся лоб и редкие седеющие волосы, он смотрел на меня живыми карими глазами, выражавшими дружелюбие. Как я узнал после того, как мы познакомились, он – хирург-онколог Ростовского городского онкологического диспансера - переехал в Новочеркасск, и сейчас работает в онкологическом кабинете, где до ординатуры работал я. Он поделился своими планами организации в Новочеркасске онкологического диспансера, предложил сотрудничество.

Передо мной сидел очень энергичный и увлечённый человек. Говорил убедительно и эмоционально. Идея создания в Новочеркасске онкологического диспансера давно не давала мне покоя. Теперь она могла материализоваться. Эмиль Абрамович был старше меня, работал онкологом дольше, был опытным хирургом, и я сразу признал в нём лидера. Мне казалось, что мы с ним можем составить неплохой тандем. Я себя видел его помощником и онкологом-радиологом.  Об этом я и сказал ему при первой же встрече.

По окончании ординатуры я был направ­лен временно на работу в медицинское училище - преподавать хирургию. В горздравотделе мне сказали, что есть планы организации в городе онкологического диспансера, куда я и должен буду пойти работать...

И началась весёлая жизнь! С Эмилем Абрамовичем мы часами до глубокой ночи разрабатывали планы, обсуждали наши действия на предстоящие дни, выбивали у властей решения и постановления... Эмиль был сердцем этого дела. Его энергия, умение добиваться поставленной цели, сделали своё дело: нам выделили три небольших здания в центре города, где располагалось общежитие сельскохозяйственного института. Но директор института, профессор П. Е. Ладан не торопился освобождать помещение, так как не закончил строительство нового общежития, расположенного в Персиановке недалеко от института. Он требовал у города помощи. Тогда Эмиль опубликовал в городской газете статью о том, как нужен городу онкологический диспансер, и кто задерживает его строительство. Статью он назвал хлёстко, обыграв фамилию директора института: «Это дело пахнет ладаном!».

Материал в газете имел большой успех.

Может быть, и не прочёл бы профессор эту статью, да ему её показали в горкоме партии. П. Е. Ладан прочитал, побледнел, и, смяв страницы, отбросил их в сторону с возгласом:

– Паршивая газетёнка!..

На его беду эту сцену увидел первый секретарь Горкома партии Виктор Степанович Вешняков.

– Как вы относитесь к партийной печати? – жестко спросил он у директора. – Вы отдаете отчет своим поступкам!?

Через несколько дней здания были высвобождены и переданы нам.

И началось... Мы выискивали деньги на ремонт, привозили стройматериалы, договаривались со строителями... К нашей команде присоединился ещё один врач – Пётр Григорьевич Беликов. Он приехал в Новочеркасск откуда-то из Сибири, где работал хирургом-онкологом. Это был невысокого роста молодой человек с выраженным монгольским типом лица и умными, весёлыми глазами, смотрящими на собеседника сквозь щелочки век. Он активно подключился к работе.

Эмиль связался со студентами политехнического института, и те расписали стены столовой, коридоров и ординаторской. Были организованы операционная, перевязочная и процедурный кабинет. Работа кипела: облицовывали плиткой помещения, устанавливали операционные столы, подвешивали бестеневые лампы, провели в операционную и послеоперационные палаты трубопровод для подачи кислорода... Ремонтировались кабинеты поликлиники и лучевого отделения...

Энтузиазм наш был огромен. Мы до ночи обсуждали предстоящие дела, сами брались за любую работу: разгружали цемент и лес, выносили строительный мусор... Я в воскресенье облицевал плиткой ступеньки в отделение лучевой терапии... А когда надо было из Таганрога привезти выделенный нам рентгенотерапевтический аппарат, поехал за ним, взяв грузовую машину в городской больнице. Шофёр оказался совершенно неопытным. Это был его первый выезд. Когда мы кое-как добрались, наконец, до места, нам указали на ящики огромных размеров, которые нужно было погрузить. Два высоковольтных трансформатора, заполненных трансформаторным маслом, стол, штативы – всё это было неподъемным...

Выход возник как-то сам собой. В те годы, а это был 1965 год, в Таганроге был председателем горисполкома В. М. Замула, который раньше работал в Новочеркасске. Ему мы изрядно надоедали с нашими проблемами. И тут я набираюсь смелости, и звоню ему прямо в приёмную. Секретарю говорю, что я из Новочеркасска и Владимир Михайлович меня хорошо знает! Меня соединяют. У него какое-то совещание, но он выслушивает меня, долго не может понять, откуда я говорю, потом спрашивает:

       – Чем же я могу помочь?

Я говорю:

– Пришлите из спецприемника человек шесть алкоголиков!

Он говорит:

– Хорошо, ждите!..

Через пару часов шестеро мужиков легко погрузили на машину тяжеленные ящики, и мы, наконец, двинулись в обратный путь.

Вечерело. В воздухе висела осенняя дождливая морось. Неопытность водителя чуть было не привела к аварии. Нашу машину затянуло в кювет и почти развернуло. У меня водительского опыта было побольше, и я предложил, чтобы он уступил мне место за баранкой. К моему удивлению, он легко согласился. За рулём грузовой машины я был впервые... Кое-как выехали на дорогу. Короче говоря, медленно, но уверенно мы приближались к Новочеркасску. У въезда в город я снова пересел на место пассажира...

          25 декабря 1965 года в наш диспансер поступила первая пациентка! Я не помню, почему нужно было принять больную именно в 1965 году, за пять дней до Нового года, но мы все так давно ждали этого события, что были рады и счастливы...

Рентгенлаборантом у меня была замечательная медицинская сестра – Калюка Людмила Ивановна. Она только-только окончила медицинское училище, где я ей преподавал хирургию. Среднего роста, с пышными формами, красивая молодая женщина. У неё были тёмные волосы и крупные черты лица, живые искрящиеся карие глаза и ямочки на щеках. Звонкий громкий голос её слышался издалека. Незаменимый помощник и настоящая хозяйка в отделении.

У меня никогда ещё не было такой медицинской сестры - энергичной, изобретательной, участвовавшей во всех наших делах. Она умела создавать уют, рабочую обстановку. Я ей многим обязан. Позже, когда я продолжил научную работу, Людмила Ивановна помогла мне организовать в отделении биохимическую и гормональную лаборатории, освоила на базе онкологического института методики исследования, помогала доставать лабораторную посуду и реактивы. Она была предана делу и ревностно относилась ко всему, что касалось отделения. Освоив технику укладок, Людмила скоро стала незаменимой и опытной лаборанткой.

Через некоторое время к нам пришла Надежда Ивановна Галдина, прекрасный человек, опытная медицинская сестра. Она быстро освоила методики рентгенотерапии и стала прекрасным помощником и участником всех наших дел в отделении. А когда из отделения ушла Людмила Ивановна, полностью заменила её.

Но вскоре появились и первые признаки похолодания наших отношений с Эмилем. Причина была малозначительная, но мне тогда казалось она принципиальной. Я настаивал на том, чтобы больные направлялись на лучевую терапию с заполненной историей болезни и всеми необходимыми исследованиями. Эмиль Абрамович же был всегда занят, ему было неинтересно заполнять истории болезни, времени всегда не хватало. Он присылал пациентов без единой записи в истории, без обследований, и настаивал, чтобы мы проводили облучение. Он говорил, что это формализм, что он позже всё подробно опишет в истории, а сейчас надо лечить!.. И однажды я вернул больного в стационар, потребовав, чтобы предоставили всю необходимую документацию...

Наш разрыв с Эмилем я тяжело переживал, ночами не спал. Мы всё больше и больше отдалялись. Я замкнулся в своём отделении, занимался усовершенствованием методик лечения, придумывал различные приспособления... В это время были сделаны удлинители тубусов, позволяющие лечить некоторые виды опухолей. Вмонтировали свинцовые решётки в тубусы, чтобы подводить большую дозу к опухоли и уменьшить лучевые повреждения кожи. Стали производить расчет дозы... Для снижения общих лучевых реакций, организовали селекторную связь с пациентом. Усилили дозиметрический контроль с помощью реле-дозы... Проводили облучение в магнитном поле, что позволило сократить сроки лечения...

Всё это было обобщено в ряде научных статей и издано в сборнике работ Новочеркасского онкологического диспансера.

Я продолжал корпеть над диссертацией. Тему её мне предложил ещё Пётр Николаевич Снегирёв, когда я был в ординатуре. Как-то он зашёл к нам в комнату и стал рассказывать Платониде Петровне Кордо о том, что наблюдал высокие цифры эозинофилов в крови больных во время лучевой терапии.

– Почему бы вам не заняться этим? – спросил он у меня. – Это может быть интересным исследованием. Подумайте об этом!

Я стал собирать материал, работал в библиотеке института, в лаборатории, в архиве. Пересмотрел истории болезней за несколько лет. Стало очевидно, что необходимы биохимические и гормональные исследования, так как эти реакции крови являются отражением состояния желез внутренней секреции, состояния реактивности организма больного.

В Новочеркасске я продолжил исследования. Наладить биохимические и гормональные методики нам помогла чудесный человек, прекрасный специалист Раиса Романовна Смиллер, невысокая полная женщина с вечно смеющимися глазами. Она предоставила нам возможность использовать спектрофотометр её лаборатории, которого не было у нас. Сделав исследование, Людмила Ивановна раз в неделю ехала в институт, и на спектрофотометре просчитывала результат.

Моими научными руководителями были Софья Самойловна Миндлин – онколог-клиницист и Любовь Михайловна Гаркави – экспериментатор.

Софья Самойловна – стройная, даже несколько худощавая женщина с чёрными с проседью волосами и такими же чёрными внимательными, чуточку грустными глазами, интеллигент, дочь известного в Ростове профессора-терапевта. На конференциях выступала четко, со знанием дела. Её хорошо знали в онкологических кругах, с её мнением клинициста считались. Всегда серьёзна, спокойна. Разговоры только о больных...

Любовь Михайловна Гаркави – невысокая, с типичными еврейскими чертами лица, слегка картавит, говорит высоким голосом, при возбуждении переходящим на самый верхний регистр. Она очень талантлива. Все это знают. Знает это и она. Её умение обобщать, видеть закономерности даже там, где их не видно, делает её выдающимся учёным. Она эрудированна, начитана. Блестящий экспериментатор.

В конце концов у меня собрался огромный материал, который надо было обобщить, проанализировать, описать... Я не знал, как к этому подступить. В этом мне очень помогла Любовь Михайловна Гаркави, предложив описать полученные результаты, оценивая их как различные адаптационные реакции. Разбив весь материал на группы, она показала, как это надо делать, давая описание каждой группы... Всё было просто до гениальности. Работа сразу приобрела законченную форму.

В 1971 году я защищался в Ленинградском институте онкологии имени Н. Н. Петрова. Моими оппонентами были доктора наук В. А. Гремилов – радиобиолог и М. Л. Гершанович – онколог-терапевт. Работа вызвала интерес. Было много вопросов, на которые, как мне кажется, я удачно ответил. Защита прошла успешно. На защите была Инна. Она первая меня поздравила, преподнесла цветы. Это была и её победа.

В Новочеркасске меня поздравил и Эмиль. Мы расцеловались, и мне показалось, что все наши проблемы ушли в прошлое. Однако так не случилось. А жаль...

Отпуск мы провели с женой и Сашей под Москвой на турбазе «Боровое». Родители Инны из Черновиц переехали в Новочеркасск, и Костик находился с ними. Я вернулся на работу, думая над проблемами, которые, на мой взгляд, были чрезвычайно важными.

Меня волновали проблемы психологии в онкологии. Я знал, что в старину русские врачи считали причиной рака долгую печаль, а современные онкологи приходили к выводу, что развитию болезни часто предшествует острая психическая травма.

Я решил заняться психотерапией опухолевой болезни. Было очевидно, что недуг влияет на личность больного, равно как и различный рисунок личности по-разному реагирует на болезнь, и от этого во многом зависит результат лечения.

Взяв отпуск за свой счет, я поехал в Москву в клинику психотерапии при Центральном институте усовершенствования врачей, которую возглавлял известный в стране психотерапевт, страстный популяризатор психотерапевтических методик, профессор Владимир Евгеньевич Рожнов.

Я познакомил Владимира Евгеньевича со своей идеей - провести серьёзное исследование изменений психики на разных этапах опухолевой болезни и сделать попытку её коррекции с помощью психотерапевтических методик. Он стал горячим моим сторонником, предложил поработать у него в клинике, познакомиться с методиками. На Ученом Совете института была утверждена тема моей докторской диссертации, и научным консультантом был назначен профессор В. Е. Рожнов...

В клинике я подружился с интересным врачом, блестящим лектором, большим энтузиастом психотерапии, замечательным и отзывчивым человеком – Марком Евгеньевичем Бурно. Высокий, с тихим гипнотизирующим голосом и павловской бородкой, он казался старше своих лет. Он приносил мне редкую психотерапевтическую литературу, обучал хитростям профессии, давал ценные советы. Мы с ним подолгу беседовали о проблемах, меня волновавших, и я ему признателен за участие и науку.

Вскоре я достаточно хорошо освоил психотерапевтические методики и вернулся в Новочеркасск.

В небольшой комнате за кабинетом я проводил первые свои сеансы психотерапии. Специально подобранная музыка... полумрак... тихий монотонный голос... Совершенствовалась техника, набирался опыт.

Хорошо помню своих первых больных. Молодая красивая женщина с тяжелым заболеванием молочных желез. Она наотрез отказывается от оперативного лечения. Её не страшит операция. Ей жизнь кажется невозможной с таким физическим дефектом. Невыносима мысль: как она покажется мужу... Как жить, ведь «меня будут сторониться все мои знакомые»...

Сеанс гипносуггестивной терапии, переориентация ценностей, последующие беседы – и больная дала согласие на операцию... Она жива до сих пор, работает.

Однажды в Новочеркасск приехал Геннадий Иванович Чиж, заведующий отделом опухолей головы и шеи Ростовского онкологического института. Приехал не один, а с приятельницей, солисткой театра музыкальной комедии. Артистка рассказала, что после серьёзной психологической травмы у неё возник страх перед сценой.

– За кулисами голос звучит прекрасно, – говорит она, – но стоит мне выйти на сцену и какой-то страх сжимает горло...

Несколько сеансов психотерапии, и благодарная певица передаёт приглашение на свой спектакль.

Через полгода я уже смог в областном обществе онкологов доложить о первых результатах наших наблюдений. Сообщение вызвало большой интерес. Было множество вопросов. Коллеги рекомендовали продолжать эти исследования, говорили о значении психологической коррекции при лечении опухолевых больных...

Я вернулся домой окрыленный первыми успехами, с надеждами, с новыми планами.                          

7.       В марте 1975 года меня пригласил к себе Александр Каллистратович Панков.

– Как ты посмотришь, – спросил он, – на то, если я предложу тебе возглавить онкологическую службу в Ростове? Нужен главный врач в городской онкологический диспансер.

Я растерялся и не знал что ответить. Работать в Ростове, да ещё главным онкологом города… Для этого нужен административный и организаторский опыт. А какой он у меня?

– Там ведь главным – Дохман, – говорю. – Я на живое место не пойду!

– Его не утверждает райком. – Профессор недоуменно посмотрел на меня. – Если ты откажешься, буду искать другого.

– А жить где?

– Это в рабочем порядке. Посоветуйся с семьей и приезжай ко мне послезавтра. Вместе пойдем к секретарю горкома. Главный онколог города – их номенклатура.

Я вышел из института ошарашенным. У меня и мысли не было, что всё так повернётся. Дома всё время об этом думал, нервничал, долго не мог уснуть.

– Конечно, соглашайся, – сказала Инна, – второй раз такое не предложат...

Через день мы с А. К. Панковым пошли к заведующему городским отделом здравоохранения Владимиру Федоровичу Ануфриенко. Мой «послужной» список и рекомендация директора онкологического института его убедили, и он дал «добро».

Авторитет Александра Каллистратовича был очень высок, его ценили и уважали, к его мнению прислушивались, поэтому разговор у секретаря горкома был формальностью. Меня спросили, где учился, какая у меня семья... Удивились, узнав, что я не член партии. Спросили, почему?

– Не было разнарядки!

– Разнарядки? – удивился секретарь. – Я думаю, что главному врачу место в нашей партии найдется! Привезите рекомендации... А о жилье не беспокойтесь. Я думаю, что в течение шести месяцев мы решим эту проблему. Всего доброго, успеха вам!..

Через несколько дней заместитель заведующего горздравотделом В. К. Романов представил меня коллективу городского онкологического диспансера.

Первый месяц ушёл на знакомство с организацией онкопомощи в городе, с коллективом диспансера.

В то время диспансер, который мне довелось возглавить, занимал часть полуподвального помещения и третий этаж здания Центральной городской больницы по соседству с отделением нервных болезней и физиотерапией. Больница старая, построенная ещё в начале века, имела запущенный вид. В мрачном коридоре полуподвала, напоминавшем скорее преисподнюю, чем лечебное учреждение, теснились больные, ожидавшие приёма врача. Здесь же, за перегородкой, размещались раздевалка и регистратура. Кабинеты поликлиники, а их было всего четыре, с маленькими, покосившимися от времени окошками, чем-то напоминали послевоенную сельскую амбулаторию. В кабинете – кушетка для осмотра больных, стол, за которым с одной стороны сидел врач, в торце – медсестра, а напротив стоял стул для больного.

Из-за нехватки помещений приём нередко вели одновременно два врача в одной комнате. В углу – рукомойник. По стенам – водопроводные и канализационные трубы. Света было мало... Жалкое зрелище!

На третьем этаже стационар на 50 коек. Палаты большие, по 8, 16 и даже 20 кроватей. Здесь же процедурная для манипуляций с радиоактивными препаратами... Отделение лучевой терапии оснащено старыми рентгенотерапевтическими аппаратами. Две смены врачей проводили лечение на базе кафедры радиологии мединститута.

Первое впечатление от знакомства с материальной базой диспансера было удручающим. Еду больным носили на коромыслах в вёдрах из пищеблока больницы. Транспорта не было.

Самым странным было то, что все привыкли к убогости существования и мало что делали, чтобы изменить ситуацию.

Начинать надо было с укрепления материальной базы, и я пришёл к Шамилю Хасановичу Уракчееву, возглавлявшему Центральную городскую больницу, и попросил его, опытного организатора здравоохранения, поддержать мои предложения по переоборудованию помещений диспансера. Он внимательно выслушал меня и сказал:

– Считайте, всё, что решите изменить, вы согласовали со мной. Я вас всегда поддержу!

Он согласился передать часть пустующего подвала, примыкающего к нашей поликлинике, и сам не раз наведывался, чтобы посмотреть, как идут дела. Своих сил для строительных и монтажных работ у нас не было, денег для этих целей не выделяли, и я пошёл по предприятиям, проектным институтам, предлагал медицинские услуги, консультации, онкологические профилактические осмотры, рассказывал о бедственном положении нашего диспансера. Мне шли навстречу, оплачивали счета, давали стройматериалы, присылали рабочих...

Новочеркасский завод синтетических продуктов помог нам оборудовать принудительную систему водоснабжения. Рабочие установили вместительные баки на чердаке и в подвале. Вода подавалась насосами наверх и оттуда поступала в стационар. Они же смонтировали систему снабжения операционной и послеоперационных палат кислородом.

Нам помогали заводы «Горизонт» и «Гранит», электровозоремонтный завод и «Лифт-ремонт», и многие, многие другие...

За короткое время  в стационаре были перепланированы палаты. Теперь они были на четыре кровати. Установили грузовой лифт, добились выделения автотранспорта.

Ликвидировав убогое радиологическое отделение, мы смогли расширить стационар до 60 коек. Появилась возможность иметь «освобожденного» заведующего отделением...

Реконструкции подверглась и поликлиника. В каждом кабинете из двух маленьких окошек мы сделали одно большое, убрали перегородки. В кабинетах посветлело. В выделенном нам подвале мы оборудовали ещё четыре кабинета, зал для конференций врачей, аптеку, регистратуру, архив. Облагородили вход, поставив зеркала и подключив много света...

Мой верный друг и помощник, заместитель по административно-хозяйственной части Галина Власовна Васильева, человек исключительной работоспособности и энергии, установила тесные связи с городскими властями, райотделом милиции, и у нас постоянно работали пятнадцатисуточники.

Наряду с хозяйственными хлопотами, надо было менять систему организации онкологической помощи населению.

Действовал территориальный принцип. Мне было ясно, что районному онкологу следовало заниматься организационными мероприятиями, а приём больных должны проводить врачи-специалисты.

Ввели специализированные приемы, что значительно повысило их эффективность, стало меньше диагностических ошибок, увеличилась пропускная способность кабинетов, улучшилась диспансеризация... Проводились противораковые Советы, конференции и семинары, анализировались результаты работы, изучался опыт других онкологических учреждений, внедрялись научные достижения в практику. Об одном таком внедрении стоит рассказать подробнее.

На зональной конференции в Ростовском онкологическом институте я познакомился с профессором А. И. Несисом из Ставрополя. Небольшого роста плотный человек с седеющими рыжеватыми волосами, живыми голубыми глазами и крупными чертами лица, он был неистощимым выдумщиком и фантазером. Правда у него смешивалась с вымыслом, мечта с реальностью. И мало кто знал, что это был заслуженный изобретатель и рационализатор, имел огромное количество авторских свидетельств и серьёзных научных трудов.

После конференции, задержав меня в зале, Арнольд Израйлевич увлеченно рассказывал об удивительном эффекте переливания облученной крови.

– Облучение крови шунтированного кровеносного сосуда известно. Но это сложно. Мы же брали у животных кровь, как это делают при заборе крови у доноров, и облучали её большими дозами. Потом эту кровь вводили этому же животному, и наблюдали удивительные явления: повышались защитные силы организма... У нас накопился большой экспериментальный материал. Пора внедрять этот опыт в клиническую практику...

Он показывал протоколы опытов, говорил так убедительно, что я согласился, чтобы он выступил на конференции врачей диспансера и подробнее рассказал об этом методе.

Доклад Арнольда Израйлевича заинтересовал наших врачей, ему задавали много вопросов. Наконец, через некоторое время, мы впервые в стране ввели больной В. И. Новиковой, врачу по профессии, добровольно согласившейся на эту процедуру, её облученную кровь. Результат был ошеломляющим. Эффективность метода при специальном лечении онкологических больных была очевидной. Потом начались клинические исследования с «контрольными» группами больных...

А ещё через некоторое время я уже мог доложить на Ученом Совете института о результатах наших работ. Вскоре нас с А. И. Несисом вызвали для доклада на Ученый Совет министерства здравоохранения РСФСР. Доклад прошёл успешно. Нас наградили Почетным дипломом, и было решено провести республиканскую конференцию по этой проблеме в Ростове, а материалы её издать.

Несмотря на убогость материальной базы, коллектив диспансера работал с полной отдачей сил. Врачи и медицинские сестры, санитарки и технический персонал – все были заряжены энтузиазмом. Учитывая то, что здесь работали многие бывшие главные врачи, обладавшие большим опытом организации онкологической службы, был создан «Совет старейшин», своеобразный медицинский Совет, который во многом помогал мне избегать ошибок.

Прасковья Демьяновна Ярышева – пожилая, грузная женщина с седыми волосами и неспешными движениями, старейший онколог, человек огромной силы воли, умеющая принимать смелые решения – возглавила этот Совет.

С какими замечательными людьми мне посчастливилось работать!

Лидия Николаевна Легова – энергичная, малоуправляемая, но пользующаяся большим уважением коллектива. Прекрасный специалист, она была прирожденным вожаком, обладала сильным характером, и эти её качества я часто использовал, выбирая её для проведения в жизнь каких-то непростых решений...

Анатолий Львович Дохман – грузный, малоподвижный, он был квалифицированным хирургом, хорошим диагностом и блестящим оратором. Он мог выступить на любую тему и говорить долго и убедительно...

Раиса Стефановна Хоронько – худощавая, с гладко зачесанными назад рыжеватыми волосами, очень подвижная, даже суетливая, она была порядочным и исполнительным сотрудником. Легкий, покладистый человек, она никогда не могла отказать ни больному, ни сотруднику в помощи.

Леонид Константинович Кравченко – высокий, грузный, молчаливый... Опытный онколог, прекрасный диагност и хирург...

Мне посчастливилось работать с Ольгой Сергеевной Шрамченко и Неллей Павловной Курс, Арнольдом Семёновичем Стыскиным и Аллой Георгиевной Вашневой, Вадимом Петровичем Мишилевичем и Аллой Петровной Назаровой, Верой Ивановной Войтиковой и Верой Васильевной Данько, Лилией Михайловной Поддубной и Верой Павловной Тертычной... Да разве всех назовёшь?! По-разному у меня складывались с ними отношения, но, как правило, мы достигали взаимопонимания и работали дружно.

Сложные были у меня отношения с Анатолием Львовичем Дохманом. Честолюбивый и мнительный, он считал меня виновным в том, что его не утвердили в должности главного врача. Я всегда в нём видел строгого оппонента. Отношения ещё больше осложнились, когда я был вынужден снять его с должности заведующего стационарным отделением.

Дело было в августе. Изнуряющая жара особенно мучительно переносилась больными, закупоренными в палатах. Они открывали окна, радуясь малейшему дуновению ветерка... Но вместе с прохладой в палаты залетали мухи, бабочки, комары... Они, шурша крыльями, ползали по стеклам, по плафонам, роились над кроватями...

У девушки, страдающей саркомой бедра, после операции в палате меняли промокшие кровью бинты. На них медицинская сестра, делавшая перевязку, заметила личинки мух. Она почистила рану, сменила повязку, и никто бы ничего не узнал, если бы не мать больной. Она сидела рядом и всё видела... Несчастная, убитая горем женщина написала жалобу... Прибыла комиссия, нужно было давать объяснения, делать оргвыводы... Лечащим врачом этой больной был Анатолий Львович Дохман.

Я снял его с заведования стационарным отделением и перевёл в поликлинику.

И всё же отношения с коллективом в основном были хорошими. Сотрудники понимали меня, я старался понять их... Нагрузка, связанная с текущими делами, была настолько велика, что мне оставалось совсем немного времени на исследовательскую работу. Я продолжал заниматься психотерапией опухолевых больных.

Объектом исследований стали больные с предопухолевыми заболеваниями молочных желез. Это были женщины сравнительно молодого возраста с резко выраженной психогенной реакцией. На возникновение и течение их заболеваний существенно влияла психологическая защита, психологическая картина их личности... Я проводил с такими больными длительные беседы, выяснял травмирующие факторы, старался проводить коррекцию... Это часто вызывало у сотрудников улыбки, двусмысленные намеки. Но вскоре стали видны и результаты моих усилий. И теперь уже даже самые недоверчивые присылали мне своих больных для психологической коррекции... Теперь я уже мог на конференции врачей диспансера, а позже и на Ученом Совете института доложить о результатах моих исследований. Я обобщил этот опыт в книге «Предопухолевые заболевания молочных желез и их патогенетическое лечение». Книга вызвала интерес у врачей.

Коллектив диспансера менялся, обновлялся. Одни уходили, на смену им приходили другие. Умерли Прасковья Демьяновна Ярышева, Арнольд Семенович Стыскин, Вера Ивановна Войтикова... Уехала из Ростова Фаина Ивановна Попова... В коллектив пришли Маргарита Васильевна Левина, Татьяна Витальевна Лангада, Евгений Дмитриевич Лопатин...

Заместителем по лечебной работе какое-то время у нас работал Михаил Викторович Кацман, выдающийся организатор здравоохранения, заслуженный врач РСФСР. Невысокий, подтянутый, с редкими седыми волосами и большим сократовским лбом, он всех заражал своей неуёмной энергией и энтузиазмом,  был прекрасным товарищем, и я ему многим обязан. К сожалению, он вскоре перешёл на работу в Ростовский онкологический институт. К нам пришёл молодой черноволосый Борис Михайлович Хинчин. Организованный, собранный, трудолюбивый, он сразу вошёл в коллектив, и мы все его полюбили за порядочность и трудолюбие, за готовность всегда придти на помощь.

Надо было решать ещё одну важную для жизни диспансера проблему: расширять и укреплять базу радиологической службы. Помог случай.

В 1979 году во время Всесоюзного съезда онкологов в Ташкенте мне довелось жить в гостинице в одном номере с заведующим областным отделом здравоохранения Виктором Ивановичем Пахариным. Невысокого роста, плотный, круглолицый, он был исключительно интересным собеседником. Сразу между нами возникли тёплые, доверительные отношения, и я старался никогда не злоупотреблять ими.

Во время наших бесед я рассказывал о проблемах онкологической службы Ростова, обратил внимание на то, как не по назначению используется радиологический корпус областной клинической больницы. Долгое время здесь располагалось детское отделение. С открытием областной детской больницы корпус пустует, его варварски разоряют. Я попросил отдать здание городскому онкологическому диспансеру, чтобы в нём разместить весь комплекс современной аппаратуры и радиоизотопы. Мою просьбу активно поддержал заведующий городским отделом здравоохранения Алексей Андреевич Медведев.

И снова начались строительные заботы: проекты, договора, шабашники... Нужны были финансы, строители, материалы. Галина Власовна  вместе с нашим новым врачом Христофором Яковлевичем Джалашевым целыми днями решали неразрешимые шарады: где достать материалы, подрядную организацию, деньги...

Мы и не заметили, как появились недоброжелатели. Анонимки захлестнули нас. В потоке писем, растекающихся по различным инстанциям, было всё: полуправда и вымысел, ложь и донос. Использовались наши упущения и ошибки... Бесконечные комиссии, разбиравшие жалобы и отрывавшие нас от дела, забирали много сил, портили настроение. Никаких злоупотреблений в наших действиях проверяющие не находили, факты, изложенные в письмах, как правило, не подтверждались. Не сразу, но постепенно у меня созрело решение сбросить с себя бремя административной ответственности и заняться любимой исследовательской работой. Но стоило мне заикнуться об уходе, как Алексей Андреевич пригрозил мне большими неприятностями:

– Сиди и работай! У тебя ведь только всё разворачивается. Онкологическая служба у нас – один из благополучных участков работы. Это тебя должно утешить... – говорил он мне.

В 1980 году я был направлен в Киев в институт усовершенствования врачей. Кафедру онкологии возглавлял главный онколог Украины. Клиника, корпус лучевой терапии оснащены по последнему слову... Лекции, семинары, обходы, практические занятия, конференции...

В общежитии, в комнате на двоих, я жил с главным онкологом Запорожской области Иваном Ивановичем Масюком – высоким, круглолицым, улыбчивым мужчиной лет сорока пяти с мягким украинским говором. Это был прекрасный онколог, хороший организатор здравоохранения, высокообразованный человек, очень любящий и знающий Киев.

Расписание занятий было настолько плотным, что мне почти не удавалось выкроить время, чтобы побродить по городу. Кое-как вырывался, чтобы прогуляться по Крещатику да заглянуть в Софийский собор.

Мы с Иваном Ивановичем ходили по городу, как по музею. Старались не пропускать никакие исторические экскурсии.

...Занятия наши в клиниках подходили к концу. Пьянящий майский воздух дурманил голову. Каштановые аллеи, запах сирени, множество тюльпанов разнообразных оттенков и форм совсем не располагали к учёбе. Часто в общежитии, отбросив в сторону конспекты, мы продолжали спорить на различные темы: о нашей медицине, об организации онкологической службы, о тёмных пятнах в истории нашей страны...

Я навсегда влюбился в Киев, в его замечательные улицы и парки... Это история моего народа, частицей которого я себя ощущаю. При этом я не могу забыть и того, что здесь, на окраине Киева, в Бабьем Яру, уничтожался мой народ, который жил у этих днепровских круч, любил эту землю, украшал своим трудом. По случайному совпадению Бабий Яр оказался совсем рядом с нашим институтом усовершенствования врачей. И всякий раз, приходя сюда к мемориалу и глядя на гранитные фигуры изможденных людей, я слышал разрывающий душу нескончаемый стон под ногами, и физически ощущал смертельную тя­жесть земли, и спазм в горле перехватывал дыхание.

Вспомнились стихи Евгения Евтушенко:

       Над Бабьим Яром шелест дикий трав.

       Деревья смотрят грозно, по-судейски.

      Всё молча здесь кричит, и шапку сняв,

      Я чувствую, как медленно седею.

      И сам я, как сплошной беззвучный крик

      Над тысячами тысяч погребенных.

     Я –  каждый здесь расстрелянный старик.

     Я – каждый здесь расстрелянный ребенок.

     Ничто во мне про это не забудет.

Я уезжал из Киева, а на бульварах и скверах пылали свечи каштанов, отливали золотом знаменитые киевские соборы, алели тюльпаны у подножья памятника Тарасу Григорьевичу Шевченко.

 

За эти годы мы с Инной пережили два счастливых события. 14 февраля 1976 года женился наш первенец. Саша хорошо окончил школу, сравнительно легко поступил в Новочеркасский политехнический институт, где учился на электромеханическом факультете. Его избранница, дочь наших приятелей, была старше сына на три года, звали её Ириной. Невысокая, черноволосая, с миловидными чертами лица, она была избалована вниманием ребят-сверстников, наперебой ухаживавших за ней. И вдруг она обратила внимание на нашего сына. Они познакомились в автобусе, когда мы ехали в Ростовский Дворец спорта на концерт. Саша влюбился с первого взгляда.

Они стали встречаться. Ирина училась на строительном факультете этого же института. Единственная дочь в семье, она росла капризной, своенравной, но к Саше относилась ровно, выделяя его среди своих поклонников.

Вскоре сын нам объявил, что женится. Мы не были в восторге от этого известия и пытались убедить Сашу подождать до окончания института. Мы ничего не имели против его избранницы, но были против непродуманных и быстрых решений. Увы! Сашу переубедить было невозможно. Наш отказ он истолковал по-своему. В вечернее время он стал подрабатывать в какой-то лаборатории, считая, что полученных денег вполне хватит на содержание семьи...

В морозный вечер февраля в просторном зале столовой мы сыграли свадьбу. В семейном торжестве принимали участие все наши родственники и многие сотрудники, приехавшие из Ростова. Было весело, гости поздравляли молодых, дарили подарки. Пустовало лишь место моей мамы. Он был её первым внуком, и она бы порадовалась его счастью... Но мамы уже не было в живых...

22 апреля 1977 года родился наш первый внук Алёша, светловолосый крепыш – капризуля и упрямец.

Через несколько лет, в знойный июльский вечер 1983 года мы сыграли свадьбу и нашего младшего сына Костика. Его избранницей стала светловолосая девушка с нашего двора.

Девушку звали Леной. Была она стройной, с красивыми светлыми волосами и острым носиком. Ей едва исполнилось семнадцать лет, она только заканчивала школу! Решено было: как только Лена сдаст последний экзамен, они подадут заявление в ЗАГС.

А 3 января 1984 года у них родилась Софийка, названная в честь моей мамы...

В феврале мне исполнилось 50 лет и, как радиолог, я имел право выйти на пенсию. Этим правом я и решил воспользоваться.

В день рождения меня тепло поздравляли коллеги и главные врачи многих лечебных учреждений города, заведующий горздравотделом и директор Ростовского онкологического института Юрий Сергеевич Сидоренко, многие директора заводов и проектных институтов. Особенно мне было приятно получить приветственный адрес от онкологов Новочеркасска... Почта приносила письма от больных и друзей, и золотистые струи шампанского наполняли бокалы... А через три дня я положил на стол А. А. Медведеву заявление об уходе. Он посмотрел на меня и отложил листок в сторону:

– Значит, всё-таки решил уходить?

Я молчал. 

– Кого оставишь вместо себя?

Я предложил кандидатуру заместителя по лечебной работе Бориса Михайловича Хинчина, молодого, грамотного онколога. Алексей Андреевич посмотрел на меня с укоризной. Я обещал во всём помогать Борису Михайловичу, и А. А. Медведев подписал заявление.

...Бориса Михайловича долго не утверждали в должности. Он ошибочно полагал, что если будет послушен и начнёт исполнять любые желания горздравотдела вопреки интересам дела, его быстрее утвердят в должности. Он отдал кабинеты лучевой терапии БСМП № 1, поспешил открыть недостроенный корпус радиологического отделения... Но, увы! Его так и не утвердили. Он обиделся, уволился из диспансера и уехал в Белоруссию. Главным врачом был назначен сотрудник онкологического института Владимир Иванович Коржов, мягкий, добрый, бесконфликтный человек, молодой онколог, совершеннейший новичок в организации здравоохранения.

   Я работал радиологом, организовал онкологический кабинет в поликлинике № 16 в Ворошиловском районе, стал вести приём больных. К этому времени специализированных приемов в диспансере уже не проводилось. Я редко бывал там, не хотел раздражать администрацию, которой то и дело напоминали: – «При Мацанове было не так...»

8.    Я должен вернуться к началу ростовского периода, когда случилась самая страшная беда в моей жизни.

 

Поздней осенью 1975 года, когда я только-только приступил к работе в Ростове, тяжело заболела мама. Она лежала, пожелтевшая, на больничной кровати и отрешенно смотрела в окно. Холодный ветер оголил деревья. Стаи ворон, заполнявшие по утрам небо больничного двора, громко кричали, не давая спать. Снежинки таяли, не долетая до земли. По утрам и вечерам холодное пламя зари отражалось в стеклах.

Мама ничего этого не видела. Её отрешённый взгляд был обращён вглубь себя.

Что было в её жизни? Голод, разруха, война, потеря любимого человека и близких, скитание по чужим углам,  постоянный страх за детей?..

         Боли в правом подреберье стали глуше, но усиливались мучительные боли в пояснице, нарастала тошнота... Долгими вечерами она страдала ещё и от того, что дети были далеко. И когда чуть отпускало, она погружалась в тревожное забытье. Дыхание её было затруднено.

        Ничего бы я не пожалел, чтобы продлить жизнь мамы хотя бы на год-два. Пусть будет больна; немощна, но пусть будет...

Мама прислала письмо. Она писала, что тяжело заболела, лежит в больнице, врачи определили механическую желтуху, и она очень страдает от болей. У неё повышена температура, рвота...

Я тут же вылетел в Одессу.

Когда вошёл в палату и увидел её, похудевшую, осунувшуюся, постаревшую, увидел её глаза, полные страдания и надежды, сердце у меня похолодело.

Я – к заведующему отделением:

– Как вы смотрите на то, если я заберу маму в Ростов?

– Ваше дело, – развел он руками и дал распоряжение подготовить подробную выписку из истории болезни.

И я привёз маму в Ростов, положил в наш стационар, попросил лучших специалистов осмотреть её.

Профессор Александр Васильевич Шапошников не стал скрывать опасений:

– Нужна срочная операция, – сказал он, – больная слабеет, нельзя терять времени.

Началась интенсивная подготовка к операции. Я вызвал телеграммой брата, понимая, что положение достаточно серьёзное. 

Оперировал маму профессор Александр Васильевич. Ему помогали наши ведущие хирурги – Леонид Константинович Кравченко и Вадим Петрович Мишилевич. Всё вроде бы шло нормально, но на седьмой день неожиданно отказали почки. 

Я пришёл к маме в палату. Она смотрела на меня тем же умоляющим взглядом, в котором можно было прочитать одно: «Спаси!» Она верила мне... Я успокаивал её, а сердце у меня сжималось от боли.

        ... Мама закрывала глаза и видела себя босоногой еврейской девочкой, бредущей по пыльному шляху села Доброго, что на Николаевщине. Здесь проходила черта оседлости, каких немало было на Украине. В семье тринадцать детей, мал-мала... Она –  третья по счёту. В сарае мычит корова-кормилица, во дворе копёнка сена... Отец, Марк, учительствовал в еврейской школе. К нему относились с большим уважением, считали учёным человеком. Ведь он мог и прочитать любую бумагу, и, если надо, написать прошение или письмо. А как он умел растолковать самые непонятные места из «Торы», или объяснить, что хочет начальство...

В это время мама Хая, красивая, спокойная, сидит у швейной машинки и сосредоточенно работает. Она – белошвейка. Обшивает своих детей, иногда соседи дают ей заказы: то сарафан новый нужен, то сорочка...

Старшие дети – Оля и Геня возились по дому, следили за малышнёй, кормили и умывали их, чем могли – помогали по хозяйству.

В те длинные вечера, когда все домашние собирались за большим семейным столом, после ужина, начинались бесконечные разговоры о том, как устроен мир, как собрать немного денег, чтобы справить новое платье Ольге, а её старое – обновить для Гени... И где найти хорошего доктора, чтобы показать ему Лёву. У него хронический остеомиелит бедра. Каждую весну – обострение. Открываются раны, и кусочки разрушенной кости выходят наружу...

...Марик плакал, прикрыв глаза платком. Я не мог плакать, не было слез. Было оцепенение от неотвратимости трагедии. И только спустя какое-то время я начал ощущать нехватку воздуха, болевой комок в сердце, невесть откуда взявшееся чувство сиротства, одиночества, тоски... Идёшь по улице, сидишь в гостях, решаешь дела на работе, и вдруг увидишь мамино лицо с мольбой во взгляде, и спазм мертвой хваткой сжимает горло.

Мама умерла 1 декабря 1975 года на 68 году жизни. Остановились стрелки часов, замерли деревья в больничном парке, и лишь вороньё кружилось за окном, оповещая всех о несчастье.

Похоронили маму в Новочеркасске. Сейчас на её могиле гранитный памятник и каждый раз, приходя сюда, я вижу родные глаза и, положив на могилу цветы, говорю ей, глотая слезы:

– Здравствуй, мама!

                                     

Вначале в небе загораются звезды, а затем вспыхивают окна девятиэтажки, где я живу. Я вглядываюсь в их жёлтое, красное, синее, зелёное свечение, и огни, переливаясь, сигналят мне о домашнем тепле и уюте.

Разный люд живёт за окнами квартир.

Мой дом – большой поселок. Разница лишь в том, что там все знают друг друга, а здесь не известно, кто живет с тобой в одном подъезде. Расположившись в ячейках собственных квартир, мы похоронили коммунальный быт, приобрели уют и удобства, и обрекли себя на одиночество. Общение друг с другом нам заменил телефон, общение с миром – телевизор...

Когда-то мне, детдомовцу, курсанту, хотелось обрести желанный покой и крышу над головой.

Теперь у меня семья. Семейный очаг и добрая хранительница его – моя жена. Я был плохим помощником, и она тянула свой непомерный воз безропотно и покорно. Денег часто не хватало. Инна экономила каждую копейку, вечно что-то штопала, перешивала, но дети ходили чистыми и опрятными.

Когда Саша подрос и пошёл в школу, контроль за его учением стал осуществлять я. Смотрел его тетради, дневник, проверял, как выполнено домашнее задание, следил, как сложены вещи в портфеле. Я посещал родительские собрания, решал в составе родительского комитета вопросы ремонта класса... В общем, был в курсе его дел.

А потом мы купили сыну аккордеон, и к общеобразовательным дисциплинам прибавились уроки по музыке. Теперь я подолгу сидел с ним и разбирал какой-нибудь сложный этюд или пьесу. Я был требовательным репетитором: когда сыну не удавалось правильно сыграть какой-нибудь пассаж, я требовал ещё и ещё раз повторить его. Срывался на крик, доводил мальчугана до слёз. Я хотел добиться от него того, что не сумел сам, занимаясь музыкой.

– Ты должен играть ежедневно не менее трёх часов, – говорил я, заставляя сына начинать сначала надоевшую ему пьесу или гамму. В конце концов, аккордеон опротивел ему, и, окончив музыкальную школу, он демонстративно не подходил к инструменту.

Как щенок, сорвавшийся с поводка, он вылетал во двор и затевал игру в футбол с дворовыми ребятами. Потом они шли на площадку, на стадион, и без устали гоняли мяч.

Дома запоем читал книжки Александра Дюма, Жюля Верна. Особенно любил книги о лётчиках – их смелость поражала его воображение.

Учился Саша хорошо. Нина Васильевна Запорожцева, преподаватель русского языка и литературы, читая его сочинения, находила в них несомненные литературные достоинства. Взрослея, сын становился более собранным, обязательным. Пообещает что-нибудь – разобьётся, но выполнит. И товарищем он был хорошим. Одноклассники тянулись к нему. Мы охотно принимали их у себя. Где вы сейчас, славные Андрей Зайцев, Саша Алиев, Володя Романов?... С Колей Бредихиным, верным своим другом с первого класса, он и сейчас не расстается, и нам это очень приятно.

Когда переехали в Новочеркасск родители Инны, нам стало намного легче. Мы получили возможность хоть изредка выбираться в гости, в театр.

Когда приезжали в Одессу в отпуск, мама угощала нас праздничным обедом и вся сияла. Она гордилась сыном – кандидатом наук, и хотела, чтобы все родственники и друзья узнали о моих успехах. Часто просила, чтобы я пошёл с ней то в один дом, то в другой. Я возмущался:

– Что ты водишь меня, как слона напоказ?

Мама замолкала, но на следующий день снова звала меня побывать у дяди Цадика или у Марлены...

Не понимал я, глупец, что в этом и было её счастье. Она гордилась детьми, только это и было у неё светлого в жизни.

 

Костя очень любил слушать музыку. У нас была большая стопка пластинок. По наклеенным этикеткам он точно определял мелодию, которая была на них записана.

Рос Костик шкодливым парнишкой: то тарелку со стола швырнёт на пол, то с этажерки все книги разбросает. Останавливали его только пластинки. Стоит, как зачарованный, и шевелит губами, поёт...

Часто, заигравшись, пел, импровизируя, свою любимую песню, присочиняя слова:

Пусть всегда будет солнце,

Пусть всегда будет небо,

Пусть всегда будет мама,

Пусть всегда буду я!

Мы прислушивались к звонкому голоску. Костик останавливался, на мгновение затихал, а потом, вспоминая других членов семьи, обойденных автором песни, продолжал:

Пусть всегда будет папа,

Пусть всегда будет Саша...

Песенка была длинная-предлинная, надо ведь было перечислить всех своих друзей: и кошку Ласку, и собачку Малышку, и мягкого тигра, и клоуна, что лежал на подушке, и многое другое.

В школе он учился неплохо, хоть и без особой охоты, был неусидчив, внимание его долго ни на чём не останавливалось. Слушая, как Саша играет на аккордеоне, захотел тоже заниматься музыкой. Моя мама сняла с книжки все свои сбережения и купила внуку пианино «Юбилейное» Ростовской фабрики музыкальных инструментов.

Костю стали водить к учительнице музыки, но гаммы и этюды ему быстро надоели, он стал капризничать, канючить, и в один прекрасный день, расплакавшись, заявил:

– Пусть мне зададут танец маленьких лебедей!

Вскоре он вообще бросил заниматься музыкой.

Он рос упрямым ребенком. Однажды на первомайской демонстрации, увидев колонну с большими транспарантами и знаменами, стал требовать, чтобы ему дали нести знамя. Сколько мы ни убеждали его, что оно тяжёлое и его трудно удержать, он тянул к колонне с громким, на всю площадь, плачем:

– Хочу знамя!

С тех пор мы часто над ним подтрунивали, когда он в чём-то упрямился:

– А знамя ты не хочешь?!

 

Саша, поступив в Новочеркасский политехнический институт на электромеханический факультет и успешно сдав первую сессию, женился. Обо всем этом я уже рассказывал. Как только мы переехали в Ростов, Саша и Ирина с Алешей переселились в нашу квартиру.

Алеша – светловолосый большелобый крепыш, упрямый в папу и капризный в маму, рос маленьким трусишкой: боялся незнакомых людей, неизвестных ему предметов и даже ягод, если он их раньше не видел. Дашь ему, скажем, клубнику, он положит её в рот, и перекладывает из одной щеки в другую. Потом, улучив момент, когда ему казалось, что на него не смотрят, выплевывал ягоду и счастливо улыбался.

Окончив институт, Ирина осталась работать на кафедре. Её научные интересы сосредоточились на методах очистки природных и сточных вод. Через пару лет защитил диплом и Саша. Он работал на испытательной станции электровозостроительного завода и мечтал о небе. Он любил авиацию, собирал книжки о знаменитых летчиках и диковинных перелётах, строил модели самолётов и старательно подвешивал их к потолку веранды.

Учась на третьем курсе, Саша вдруг отправился в Чкаловск поступать в училище, где готовят летчиков гражданской авиации. Его отказались принимать на третий курс. Терять год он не пожелал, и вернулся. На военной кафедре получил специальность военного штурмана, а, проходя лётную практику, прыгал с парашюта за себя и товарищей по группе.

Вскоре он перешёл работать на самолеторемонтный завод, где ему предложили должность главного энергетика.

 

Когда мы переехали в Ростов и с утра до вечера пропадали на работе, Костик, предоставленный сам себе, гонял во дворе с ребятами. Товарищи у него были разновозрастные, но интересы их сходились: рыбалка, футбол, музыка... В школе занимался ровно, но знания его были поверхностными, ничем он особенно не интересовался. Когда настало время выбирать специальность, выяснилось, что ему абсолютно безразлично, куда поступать. Выбрал то, что было ближе к дому – институт сельхозмашиностроения. Поступил без труда, особых проблем в учении не было, но он и не скрывал безразличного отношения к своей будущей специальности инженера-литейщика.

К чему он не был равнодушен, так это к музыке. Собирались с ребятами, и до поздней ночи бренчали на гитарах... Мелодии и тексты сочиняли сами. Копили деньги на инструменты, динамики, микрофоны, пульт... Однажды ввалился с ребятами к нам домой, и стал упрашивать купить ему «клавиши». Деньги были ему даны, те самые, что Инна откладывала мне на костюм. А ещё через некоторое время Костя вошёл в группу «День и вечер».

Помню, с каким трудом они протаскивали сквозь цензуру свои тексты, находили площадки для выступлений. Однажды их прослушал сам Ким Назаретов, профессор Ростовской консерватории и талантливый джазовый композитор. Он сказал тогда, что группа интересная. Мнение Назаретова было весомым, и ребятам разрешили выступать. Они играли в институтах и во Дворцах культуры, на рок-фестивалях, ездили с гастролями в различные города...

Костя преподнёс нам ещё один сюрприз. Как-то, оставшись со мной наедине, спросил, нет ли у меня знакомого гинеколога.

– Тебе-то это зачем? – удивился я.

– У товарища есть подружка... – замялся он. Я посмотрел ему в глаза и спросил:

– Кто эта подружка и любишь ли ты её?

Потупив взгляд и покраснев, Костя сознался, что это девушка из нашего дома, ученица 10 класса. Он сказал, что любит её, и как только она окончит школу, они сразу же подадут заявление в ЗАГС.

Я попросил сына познакомить нас с девушкой, и когда они пришли, спросил:

– Это ваше твёрдое решение?

Ребята кивнули головами. Через некоторое время мы направились в гости к родителям Лены. Дверь открыла её мама – Нина Тарасовна.

– Здравствуйте! Проходите, пожалуйста.

Голос напряжен. Чувствовались настороженность и волнение. Из комнаты в прихожую вышел Юрий Алексеевич – отец Лены.

– Дорогие соседи, – начал я после того, как слова приветствия были сказаны. – Наши дети любят друг друга и хотят быть вместе. Давайте не будем противиться этому их желанию!

Родители Лены не возражали. На столе появилась бутылка водки, какая-то закуска. За разговором выяснили, что Нина Тарасовна работает в торге старшим товароведом, а Юрий Алексеевич – начальник участка пусконаладочного управления. В конце вечера договорились сыграть свадьбу сразу после выпускного бала.

И завертелось, закружилось... Свадебный наряд невесте, костюм жениху...

2 июля 1983 года сыграли свадьбу. В эти дни в Ростове стояла такая жара, что прекрасные закуски и горячие блюда остались почти нетронутыми. Гости в основном пили воду и мечтали о глотке прохладного воздуха. И всё-таки свадьбу сыграли как положено. От души поздравляли молодых, радовались их красоте и кричали «Горько!», желали счастья и продолжения фамилии...

И это событие не заставило себя долго ждать: 3 января 1984 года у Кости и Леночки родилась дочка, названная в честь моей мамы Софийкой.

 

К этому времени в Ростов перебралась Сашина семья. Они обменяли свою квартиру. Саша устроился на вертолётный завод. Всё ближе к авиации. Приходилось много работать, чтобы иметь лишнюю десятку, случалось, прихватывал и выходные дни. На заводе очень скоро увидели в нём думающего инженера, дисциплинированного и инициативного, перевели из цеха, где работал мастером, на лётно-испытательную станцию. Здесь он был в своей стихии. Дело интересное, творческое...

 

Окончив учебу в институте и защитив дипломный проект, Костик спрятал подальше свой диплом, и больше не вспоминал о нём. Играл с друзьями на свадьбах, вечеринках, и мечтал о рок-концертах. Тех небольших денег, что он приносил в дом, было явно недостаточно. Вёл он странный образ жизни: ложился спать поздно ночью, вставал не раньше двенадцати. Такой распорядок не мог понравиться родителям Лены, но они ни единым словом не упрекнули зятя. Напротив, в разговоре со мной Юрий Алексеевич сказал:

– За Костика и Лену я спокоен. У Костика есть стержень, он знает, чего хочет, к чему стремится. Всё у них наладится. Пусть взрослеет...

Лена училась в педагогическом институте, и все заботы о семье, внучке ложились на плечи Нины Тарасовны.

Мы, как могли, помогали ребятам. Те принимали нашу помощь, но я видел, как Костику было тяжело ощущать себя иждивенцем. Он мучительно искал выход, и однажды, как обычно, принял неожиданное решение: стал заниматься бизнесом. Вместе с приятелем они арендовали участок земли в совхозе, посадили на ней тыкву, ухаживали: пропалывали, по­ливали… Осенью из выросшей тыквы получили семечки. Их очищали от пленки, промывали, просушивали, и везли сдавать на пункты сбора. Прибыль была небольшой, но это была уже ощутимая помощь семье.

Мы радовались за сына. Он проходил тяжёлую школу жизни, школу выживания: находил общий язык с партнерами, постигал опыт организации производства и коммерции, учился защищаться от рэкетиров, на собственном опыте познал цену труда.

В этом деле было много сложностей, не всегда зависящих от усилий ребят. Засуха, заморозки или град, которые могли уничтожить весь труд; беспредел на приёмных пунктах, где за то, чтобы семечки были приняты, брали определенную часть урожая. Требования к семечкам были высокие: они должны быть безукоризненно белыми, с определенным содержанием масел и влаги. Ведь это – экспортное сырьё.

Через некоторое время Костик с приятелем открыл цех пошива сорочек. Деньги на это предприятие дал их школьный знакомый Миша Парамонов.

Они сняли помещения, закупили оборудование: швейные машинки, закройный стол, пригласили швей-мотористок, и стали шить тенниски по модели, которую сами и разработали. Ездили закупать ткань, договаривались с поставщика­ми, с транспортниками, с грузчиками. Готовые изделия сдавали в магазины, на реализацию ча­стным лицам, ездили сами на вещевые рынки и торговали своей продукцией.

 

У Саши родился второй сын – Миша. Ирина рожала трудно. Малый вес ребенка (он был семимесячным) вызывал тревогу. И здесь Саша проявил чудеса изобретательности. Он доставал донорское женское молоко. Лучшие врачи наблюдали за малышом и мамой. Вместе с Ириной они выхо­дили малыша, и сегодня это круглолицый, веселый и ласковый, с ямочками на щеках, крепыш.

Работы на вертолетном заводе станови­лось всё меньше. В конце восьмидесятых годов Саша увлёкся теорией решения изобретатель­ских задач (ТРИЗ) и функционально-стоимост­ным анализом. Он овладел методикой, и с группой товарищей организовали фирму, на базе которой стали проводить семи­нары, где обучали этим методикам. На семинары приезжали слушатели из разных городов области.

Они принимали заказы предприятий на про­ведение функционально-стоимостного анализа, на решение экономических и производственных задач. Все работы выполнялись на уровне изобретений.

Помню один заказ Тбилисского завода, который выпускал велосипеды. Надо было уменьшить металлоёмкость, улучшить конструктив­но само изделие, уменьшить его себестоимость. Ребята выехали в командировку в Тбилиси, бро­дили по заводу, разговаривали с рабочими и инженерами, до ночи спорили о чём-то в гостинице, и через месяц выдали неожиданные, блестящие предложения!

Они получили за эту работу большие по тем временам деньги, но, к сожалению, заказов становилось всё меньше, и вскоре их фирма распалась.

Потом Саша создал мебельную фирму «Велтраком». Но вскоре и это дело развалилось.

И здесь возникла спасительная идея объединить усилия и создать семейную фирму. Костя и Саша обсуждали эту идею и разрабатывали планы. К ним присоединился и я. Был создан треугольник, достаточно устойчивая геометрическая фигура. Я понимал, что не могу на равных работать с сыновьями. Мне отводилась задача общего руководства, решение спорных вопросов, посильное участие в делах. Я согласился. Так 25 декабря 1990 года было организовано предприятие «АГАТ».

Мы продолжали шить сорочки. Через какое-то время закупили оборудование хлебозавода, установили его и стали выпекать батоны. Потом была эпопея со строительством завода по производству пенобетонных блоков. Мы сами разрабатывали и заказывали оборудование, потом его испытывали, устанавливали...

Но вскоре тарифы на электроэнергию выросли, все энергоносители стали дорогими, инфляция – галопирующей, расчёты с поставщиками и покупателями затруднились, дешёвые импортные товары наполнили рынок, а налоги возросли настолько, что заниматься производством стало просто невыгодно. И тогда мы занялись коммерцией...

Саша – инженер, отличающийся высокой организованностью, фундаментальностью знаний, при этом инициативный и настойчивый в достижении цели, и Костя – талантливый пред­приниматель с исключительно развитой интуицией, головой-компьютером, мгновенно просчитывающей различные варианты, составили прекрасный деловой дуэт. Их дружба и безусловное доверие делает этот тандем прочным. Постепенно они «притёрлись» друг к другу, научились уступать в споре, и теперь мне редко приходится служить «громоотводом» при сложном деловом разговоре.

Группа «День и вечер» распалась. Жизнь закрутила, завертела ребят, научила их выживать в наше сложное время... Вскоре Костя организовал новую группу – «Амурские волны». Они несколько раз выступали в залах Ростова и Москвы, записали два альбома, сняли два клипа, выступали в программах центрального телевидения... Костик сочинял мелодии, писал к ним тексты и сам пел. В группе были талантливые, фанатично преданные музыке ребята. Они часто проводили свободное время вместе. Всё это нас радовало.

Я смотрю на наших ребят, таких разных по темпераменту и деловой хватке. Они взрослые, самостоятельные люди, но порою их внезапные эмоциональные порывы оставляют кровоточащие рубцы на сердце родителей. Как, например, неожиданное решение Саши оставить Ирину и жениться на другой женщине, взяв на воспитание её двоих детей. Нет, он продолжает заботиться о своих детях, помогает по возможности Ирине, сумел сохранить с ней нормальные отношения, но, согласитесь, такая ломка нелегко даётся родителям.

Наши дети – наша опора, наша боль и тревога. Пусть будут здоровы и счастливы!

9.        Брат уезжает в Америку. Об этом он сообщил, когда приехал в Ростов.

Высокий, спортивный, в неизменных джинсах и свитере, он, расхаживая по комнате, наклонял голову с короткой стрижкой уже успевших изрядно поседеть волос, и, улыбаясь в побелевшие усы, выговаривал мне и Инне:

– Да вы посмотрите на себя! Вы точно приросли к дивану, уставились в ящик с экраном или слоняетесь из угла в угол. А потом жалуетесь на холестерин и избыточный вес! Смотрите лучше на меня! – Он демонстрирует свои мышцы живота. – Никаких накоплений! Пощупай! А у тебя?! Мы с Любой три раза в неделю ходим в бассейн... Пару раз – на настольный теннис. У нас уже есть постоянные партнёры... Это держит нас в форме...

Лучики морщин собираются у его карих, чуть грустных глаз. Когда брат молчит, всё многовековое страдание еврейского народа отражено на его лице. Когда же говорит, меня всегда удивляют его одесский акцент с мягкими южными шипящими и неподражаемый юмор молдаванки, сохранившиеся несмотря на годы, прожитые в Москве.

Он привёз племянникам прекрасные теннисные ракетки и шарики, пособие по игре в теннис, и ничего не хочет слушать о занятости и недостатке времени:

         – Чем больше вы работаете, тем больше вам нужно уделять внимания спорту. Спорт, только спорт даёт стимул жизни, делает её ярче, насыщеннее!!

Вообще-то брат немногословен, скорее молчалив, но порою на него находит вдохновение оратора, и тогда он может говорить образно и ярко. Если он передаёт чью-то речь, он старается подражать его манере, сохраняя интонацию и акцент. Когда же ему доводится найти слушателя, которому интересны книги и шахматы, его красноречие не знает границ. Он с энтузиазмом показывает только что купленную новинку и говорит о её достоинствах. А если речь идет о шахматах, он тут же демонстрирует преимущества того или иного дебюта, эндшпиля или защиты...

Брат – инженер-конструктор. В прошлом – главный инженер проекта, ГИП. Много лет он проработал в проектном институте «Мосавтотранса», отказывался от соблазнительных предложений с повышением в должности и окладе. Он очень любил проектную работу, знал своё дело, и пользовался авторитетом у коллег. Часто дома или в библиотеке переворачивал груды справочной литературы, чтобы найти ответ на тот или иной вопрос. Если его занимала какая-то проблема, он думал о ней постоянно, и если неожиданно приходило решение, старался сразу же его проверить, просчитать.

Когда же Марат ушёл на пенсию, то вдруг обнаружил, что никому не нужен, кроме своей семьи и близких. Иногда звонили сотрудники, уточняли какие-то данные, спрашивали совета, поздравляли с праздниками.

Но вскоре и эти звонки прекратились.

Пенсии не хватало, и брат устроился на работу. Стал убирать подземный переход. Он не стеснялся никакой работы. Работа как работа. Мёл молча, никому не жалуясь на свою судьбу.

Я очень люблю Марата. Судьба часто разлучала меня с ним. Он уезжал с мамой в Одессу, а я оставался у родственников в Новочеркасске. Потом я оказался в детском доме, жил в казарме школы военно-музыкантских воспитанников... Спустя пару лет, когда я учился в девятом и десятом классах, мы вновь жили вместе в родительском доме, но к этому времени у него были свои друзья и другие интересы. Он тогда работал и вечером учился в школе рабочей молодежи.

Окончив школу и получив аттестат зрелости, Марат отнёс документы на механический факультет Одесского мукомольного института. Почему мукомольного – не могу объяснить: то ли конкурс там был меньше, то ли брату всё равно было, где получать специальность инженера-механика.

Времени для нашего общения стало ещё меньше. Поступив в институт, Марат оказался в водовороте студенческой жизни. Прикрепив к столу лист ватмана, чертил какие-то проекты, конспектировал труды классиков марксизма, учил высшую математику, химию, физику...

Я и сам пропадал в нашей районной библиотеке, готовился к урокам, писал домашние сочинения. В эти годы у нас ещё жил Виталий Гостинский, наш двоюродный брат. Он учился в медицинском институте...

В редкие вечера, когда мы вдруг оказывались все дома, мама нас кормила сытным ужином, поила чаем, и мы, счастливые, делились своими проблемами или обсуждали какие-либо политические события.

Потом я уехал в Симферополь поступать в медицинский институт, а когда через год вернулся, брата не узнал. Он повзрослел, стал шире в плечах. Высокий, смугловатый третьекурсник с чёрными, отдающими синевой волосами, большим с горбинкой носом, модно подстриженными усиками, он выглядел женихом.

– Ты не жениться ли собрался? – спросил я, и Марат, хохотнув в ответ, достал из кармана расческу и стал поправлять волосы.

Внешность обманчива. На самом деле Марат сторонился девушек. Он боялся их неискренности, фальши в отношениях, отказа, а неуверенность в себе делала его робким и застенчивым.

Ещё когда он учился в вечерней школе, влюбился в тоненькую девушку, соседку по парте, типичную одесситку, с короткой стрижкой и большими блестящими чёрными глазами. Тоня работала продавщицей в небольшом промтоварном магазине на Привозе. В свободное время Марат подолгу торчал в этом магазине, глазея на витрины и любуясь своей избранницей. Он смущался и робел, боясь заговорить с ней. К его посещениям привыкли, и, как только он входил в магазин, кто-то из продавцов сообщал:

– Тонькин вздыхатель пришёл!

Говорили беззлобно, но от этого он только больше смущался и краснел.

Вся его любовная история этим и кончилась. Он вздыхал, писал ей стихи, но никому их не показывал... Вокруг Тони всегда было много кавалеров... А вскоре она вышла замуж за молоденького лейтенанта, выпускника одесского артиллерийского училища...

Брат пережил это болезненно, и с тех пор избегал новых знакомств. Потом девушки вообще отошли в сторону. Всё большее место в его жизни стали занимать шахматы.

В свободное от учебы время он с друзьями до поздней ночи разбирал партии, спорил о преимуществах какого-то дебюта, устраивал турниры, играл «вслепую», не глядя на доску...

Тягаться с ним за шахматной доской мне было не под силу. Но вскоре нам снова пришлось расстаться: у Марата не заладилось с преподавателем военной кафедры. Он вынужден был уйти из института. Замкнулся в себе, перестал общаться с друзьями, целыми днями сидел дома, ни с кем не разговаривая. Больше всех переживала мама. Она плакала, упрашивала Марата, чтобы он пошёл к преподавателю и повинился. Марат только хмурился и молчал... Потом мама написала дяде Лёве в Новочеркасск. Она всегда обращалась к брату, когда становилось невмоготу. Лев Маркович ответил телеграммой: «Пусть срочно приезжает!».

Дядя сумел убедить ректора политехнического института принять племянника на третий курс механического факультета. Так, потеряв год, Марат продолжил учебу в Новочеркасском политехническом институте. Учился он старательно и успешно защитил диплом.

Вернувшись в Одессу, стал работать конструктором на заводе имени Январского восстания – предприятии, выпускавшем подъёмные краны на автомобильной тяге.

К этому времени я уехал в Киргизию, и наши дороги, в который раз, разошлись. Были редкие письма. Писала чаще мама. Из них я узнавал, что Марат устроен хорошо, работой доволен... Свободное время проводит в одиночестве. Потушив свет, сидит у старенького приёмника «Рекорд» и, глядя на светящуюся шкалу, до глубокой ночи слушает музыку, покачивая в такт мелодии головой или отбивая ритм ногой. Брат всегда любил блюзы, джазовые импровизации, любил путешествовать по волнам... В это время все неприятности покидали его... Девушек он по-прежнему сторонился и очень раздражался, когда мама, обеспокоенная его затянувшимся холостяцким житьём, затевала разговор о том, что уже пора! «Да, да! Пора подумать и о собственном счастье!»...

И сидеть бы ему в бобылях долгие годы, если бы не случай.

Сын окулиста нашей больницы в Новочеркасске, двенадцатилетний Сережа с друзьями нашёл гранату и решил её взорвать. Подростки возились с опасной игрушкой, не имея представления, как обращаться с ней. Сережа неосторожно задел чеку, и граната взорвалась, нанеся увечья неразумной детворе. У Сережи были повреждены глаза. И вот теперь его надо было срочно везти в Одессу в институт Филатова, где только и могли вернуть мальчику зрение.

Я срочно написал маме письмо, просил приютить коллегу с ребёнком и помочь чем сможет. Письмо я передал с Людмилой Анатольевной.

Мама всё приняла близко к сердцу, никуда не отпустила гостью, заявив, что та будет жить только у неё. Очень подружились две женщины, и вдруг выяснилось, что у Людмилы Анатольевны в Москве живёт незамужняя двоюродная сестра, прекрасной души человек.

– Вот бы познакомить её с вашим Маратом, – сказала Людмила Анатольевна.

Вежливый и серьёзный мой брат сразу понравился ей.

Мама ухватилась за эту идею. Заработала «служба знакомств»: письма из Одессы шли в Москву, из Москвы в Одессу. Сестры переписывались, а мама с замиранием сердца ждала результатов.

Под предлогом отдыха на прекрасных пляжах Одессы из Москвы приехала долгожданная гостья. Появилась она в нашем доме, невысокая, плотная, с каштановыми волосами и ясными, как небо, глазами. Она говорила быстро и убеждённо певучим московским говорком. У неё была располагающая обаятельная улыбка. Звали её Любой, работала она химиком-технологом в проектном институте, жила с родителями. Отец у неё – полковник в отставке. Всю жизнь прослужил в военно-морских силах, строил фортификационные сооружения на Дальнем Востоке, Северном флоте и других местах, участвовал в восстановлении базы Черноморского флота в Севастополе...

– А сегодня чем занимаются ваши родители? – как бы невзначай спросила мама. – Они, как я поняла, на пенсии?

– Папа все дни на даче, – охотно рассказывала Люба. – Он всё делает своими руками. Мебель в доме на даче – папино творение. Он у нас и плотник, и столяр, и краснодеревщик...

– Вот что значит мужчина в доме! – восхищалась мама и ласково смотрела на Любу, которую в душе уже считала своей невесткой.

– А мама? – продолжала она свои расспросы, примеряясь к новой родне.

– Мама – домохозяйка. Обеспечивает нам уют и мир в доме... У меня ещё есть брат. Он работает начальником цеха на заводе на Красной Пресне в Москве, живёт отдельно со своей семьей...

«Хорошие люди!» – думала про себя мама, – дружные, хозяйственные... Дай Бог, Марику повезет, и он войдет в эту семью».

А Марат? Как он отнесся к «мимолетному видению»? Сначала  молчаливо присматривался к девушке, потом начал оказывать ей знаки внимания: сопровождать на пляж, приглашать в кино и в театры. Их встречали на улицах, в парках...

А ещё через несколько дней он подал на заводе заявление об увольнении в связи с переездом на новое место жительства...

В Москву они уезжали вместе. По пути заехали в Новочеркасск, где зарегистрировали свой брак, и здесь, в тесном семейном кругу, мы и отпраздновали их свадьбу...

Жили молодожёны первое время с родителями. Брат был принят в проектный институт конструктором. Люба продолжала работать инженером-химиком. Через некоторое время у них родился сын Борис, их гордость, их надежда. Брат был хорошим отцом. Он не отходил от кроватки сына, помогал Любе купать и пеленать малыша, укачивал его своими любимыми мелодиями из репертуара Дюка Элингтона, Элвиса Пресли, Гленна Миллера...

Живя вдали, я не заметил, как быстро Борис из школьника превратился в студента. Высокий, красивый, кареглазый, с каштановыми волосами, чем-то неуловимо похожий на отца, Борис рос романтическим юношей, писал стихи, играл на гитаре, очень любил животных...

Однажды зимой нашёл на дороге замерзающего голодного пса. Уткнув нос в лапы, тот слабо реагировал на обращение к нему незнакомого прохожего. Большой, чепрачного окраса, пёс больше походил на овчарку, если бы не закругленный крючком хвост. Собака жалобно посмотрела на Бориса и помахала хвостом.

Борис на руках принёс находку домой. Там её отогрели, откормили, привели в надлежащий вид и нарекли Мартой. На дворе стоял снежный и ветреный март.

С тех пор в семье брата появилось существо, которое любили все в доме. Марат подолгу гулял с собакой, следил за ней, кормил её. Марта в нём признала хозяина и ревновала ко всем. Стоило только подойти к нему, как она начинала звонко лаять.

Борис окончил институт, но найти работу по специальности не смог, ходил мрачный, на вопросы родителей отвечал с раздражением. А тут ещё его дальний родственник из Харькова, переехавший на постоянное место жительство в Америку, написал восторженное письмо о своей жизни.

Борис поступил на курсы английского языка. Занимался прилежно, слушал пластинки, тренировался в разговорной речи и... влюбился в своего преподавателя, женщину, старше его на пару лет, миловидную, русоволосую, голубоглазую, с ямочками на щеках. Звали ее Валентиной. Она была в разводе, воспитывала сама дочурку Катеньку.

Любовь была трогательной, намерения у Бориса - самыми серьёзными, и Валентина поверила ему, полюбила всей душой, согласилась разделить с ним судьбу. Борис решил прорываться в США. Он пошёл в Израильское посольство, и через некоторое время получил визу. Все в семье пытались отговорить Бориса от опрометчивого шага, но сделать это было невозможно. Упрямство он унаследовал от отца...

Я прилетел в Москву попрощаться с племянником, и видел, какое настроение царило в доме. Удрученно Марат нёс чемодан Бориса и долго молчал. О чём говорить? Сын уезжает, и этим сказано всё. Он и Люба ещё долго стояли, глядя в небо, где растворился самолёт, летящий в Вену. В Австрии Борис добился, чтобы его документы были переоформлены на США.

Марат и Люба первое время очень тосковали по своему мальчику, с нетерпением ожидая любую весточку с той стороны.

Но мальчик не пропал. Он нашёл работу, в свободное время посещал курсы программистов. Вскоре закончил их и стал работать по специальности. Через год к нему приехала Валентина, и они зарегистрировали свой брак в Нью-Йорке.

Валентина отлично знала английский, тоже закончила курсы программистов.  Они купили прекрасную квартиру на Манхэттэне, Катя успешно училась в школе...

Не успели оглянуться, а уже прошло 8 лет с тех пор, как мы провожали Борю в неизвестность. И вот теперь приехавший к нам Марат объявил, что они с женой решили навсегда ехать к сыну. Ничего уже не держит их в Москве: умерли родители Любы. Недавно не стало их любимицы Марты. Осталась большая пустая квартира. Марат бродил, как потерянный, по пустым комнатам, механически стирал пыль с книжного шкафа, с пианино, потом садился на тахту, где когда-то спал Борис, надевал очки, и в который раз перечитывал письма сына.

На своей машине я повёз брата в Новочеркасск на могилу мамы. Зима в этом году выдалась ветреная, малоснежная, с частыми гололедами. Я ехал по трассе, а деревья разбегались по обе стороны трассы.

У могилы постояли, продрогшие не от зимнего холода, а от мысли, что мамы уже нет рядом…

Не хочу подавать вида, как трудно расставаться с братом… Провожая его в Москву, я всё утешаю себя тем, что мы ещё встретимся, обязательно встретимся...

10.  Первые свои пьесы я сочинял на фортепиано. Теперь же у меня Roland YW 50. Он подсоединён к компьютеру с хорошей музыкальной платой. В компьютер введены музыкальные программы, позволяющие мне записать мелодию в исполнении любого инструмента. Иногда я подолгу играю, видоизменяя звучание, используя различные тембры, заложенные в синтезаторе. Если же мне хочется услышать её сразу в оркестровом звучании, использую возможности программы, позволяющие записать разные инструменты на разных треках. При необходимости, они могут звучать все вместе.

Бывает, возникает в голове мелодия, и если её сразу не записать, она улетучивается из памяти, и потом, как ни бейся, ничего не получится: мелодия потеряна, и нередко навсегда. И тогда, если я в гостях, прошу у хозяев листок бумаги, наскоро расчерчиваю нотный стан и записываю несколько музыкальных фраз, по которым дома смогу восстановить мелодию. Иногда ношу для этой цели специально приобретенный диктофон. Когда мелодия введена в память компьютера, я её начисто забываю. Появляются новые мелодии, и всё повторяется сначала...

У меня другая работа, иные заботы, и никогда я не помышлял сделать музыку своей профессией. Но она постоянно давала знать о себе, требовала уединения, сосредоточенности. Ещё в школе военно-музыкантских воспитанников, как только позволяло время, я уходил в свободный класс и открывал крышку пианино. Мне казалось, что целый оркестр подхватывает мою мелодию. Однажды осмелился показать преподавателю свои творения. Думал, сейчас разругает или, того хуже, высмеет незадачливые опыты. Но он меня, напротив, похвалил и стал побуждать к дальнейшему творчеству.

Расскажу о первом опыте написания симфонии. Меня все время тянуло попробовать силы в крупных формах. К этому времени я написал множество песен и романсов, вальсов и пьес. Уже прозвучали «Еврейская рапсодия» и несколько сюит для камерного оркестра. Но небольшой опыт музыкального сочинительства и страх, что получится всё не так, как задумывалось, останавливали меня…

7 декабря 1994 года нас постигло тяжёлое горе: умерла мама Инны. Она была человеком удивительной доброты и сердечности. Никогда не выпячивала себя, жила тихо и умерла незаметно. Саша и Костя выросли на её руках. Она радовалась их успехам, печалилась, если у ребят что-то не ладилось. Внуков она очень любила. Глядя на них, забывала о скачущем давлении, полиартрите и других болячках. Пожалуется на головную боль, на то, что ступить на ноги невозможно, и снова за стирку, уборку или к плите на кухне. Разве кто-нибудь в состоянии переделать все домашние дела?

Мы так привыкли к этой негромкой, душевной женщине, что не всегда замечали, какой ценой даются её вкусные обеды и чистота в доме. Так не замечаешь воздуха, которым дышишь. Когда же его не хватает – сразу осознаешь ценность каждого глотка.

Смерть мамы меня потрясла. Первое время она постоянно была у меня перед глазами. Однажды забылся за письменным столом, и очнулся от скорбных мелодий, звучащих где-то. Я вслушивался в звуки реквиема. Темы разлуки, печали, связанные с потерей близкого человека контрастировали с мелодиями жизни и радости. Партию трубы подхватывали скрипки, тема горя сменялась светлой грустью воспоминаний...

Сердце разрывалось от боли. На мамину долю выпало всё: лишение, голод, скитания по чужим углам, потеря любимого человека. Мелодии несли в себе отзвуки этой прожитой жизни, свет народных песен - русских и еврейских.

Я работал увлеченно, чувствуя прилив сил. Хотелось воплотить замысел в музыку. Я искал во множестве вариантов самый верный, безжалостно выбрасывая всё лишнее. А как было жаль расставаться с уже полюбившимися мне мелодиями.

Мне нужен был редактор, чей взгляд со стороны помог бы правильно выстроить произведение.

Незадолго до этого я познакомился с Анатолием Шинкоренко, студентом третьего курса композиторского отделения Ростовской консерватории. Невысокого роста, плотный в плечах, круглолицый парень, он увлекался джазом и современным эстрадным искусством. Его обработки для симфоджаза, как правило, отвергались преподавателями, упорно не желавшими признавать его талант, и предрекавшими ему судьбу ресторанного оркестранта. А мне Анатолий понравился своей открытостью и нетривиальным отношением к музыке. Он с вниманием прослушал мои мелодии и, оста­навливаясь на понравившейся, говорил:

– Из этой вещи может получиться великолепный испанский танец. Здесь так и слышится перестук кастаньет. А в эту пьесу хорошо бы добавить бубен...

Я не всегда соглашался с его видением. Однажды, прослушав только что сочиненную миниатюру, он решительно заявил, что для симфонического оркестра она не годится. Я не соглашался. Тогда, пожав плечами, он взял домой ноты для аранжировки, а на следующий день сказал:

– Вы были правы. Я пробовал и свой, и ваш вариант. Ваш оказался выразительней.

Так появилась пьеса «Пчёлка», которую теперь часто исполняют у нас в стране и за рубежом на концертах и конкурсах.

Работая над симфонией, я советовался с Анатолием, и он помогал чем мог. Но я понимал, что опыта и знаний у моего молодого друга недостаточно. И тогда я осмелился показать свои наброски профессиональным музыкантам.

– То, что вы делаете, несомненно, интересно, – услышал я от Анатолия Моисеевича Цукера, профессора Ростовской консер­ватории, известного в стране музыковеда. – Те­мы хорошие, есть взволнованность, искренность, а вот симфонического развития маловато. Много повторов. Это скорее не симфония, а песенная сюита.

Я слушал седого улыбчивого человека с хорошо поставленной дикцией профессионального лектора, смотрел на него снизу вверх, хотя роста он был небольшого, и старался запомнить всё, что он говорил. Он был мэтр, я – самоучка, не имеющий музыкального образования.

Другие умудренные опытом музыканты объяснили мне, что сегодня сам характер симфонии изменился. Она не должна привязывать слушателя к определенному сюжету. Пусть каждый ищет в музыке своё, пусть будет простор для ассоциативного ряда, для полёта фантазии!

И я был согласен с этим мнением, но считал, что программные произведения тоже имеют право на звучание. Мысленно я обосновывал свою позицию, спорил с ними:

– Это техника может устареть. Но что касается искусства, здесь, на мой взгляд, дело обстоит значительно сложнее.

Разве программность умаляет значение Седьмой «Ленинградской»  симфонии Шостаковича? Искусство, как и жизнь, многомерно. Не могут быть устаревшими произведения Чайковского и Моцарта, Рахманинова и Скрябина… 

Сомнения в правильности того, что делаю, заползало мне в душу... Размышлял… Ведь симфония – детище песни. Большинство симфоний русских композиторов пронизаны духом народной песни…

Я познакомил с материалами для симфонии композитора Геннадия Юрьевича Толстенко. Невысокий, худощавый, ершистый, резковатый в суждениях:

– Очень хорошая музыка, – сказал он, – но много повторов. Нет органичного перехода от одной части к другой. Композиционно симфония выглядит рыхлой. Лучше её сделать одночастной.

Он выслушал концепцию симфонии, забрал кассеты и ушёл.

Геннадий Юрьевич бережно, стараясь не разрушить первоначальный замысел, убрал всё лишнее: повторы, неудачные обороты, добился естественности переходов от светлых воспоминаний к теме прощания. Всё встало на своё место. Симфония обрела композиционную завершённость. Исполненная Академическим симфоническим оркестром в Большом зале филармонии, она была тепло встречена слушателями.

Ещё одним моим наставником был Анатолий Митрофанович Гололобов, заслуженный артист России. Невысокого роста, подтянутый, чрезвычайно подвижный, с большим лбом и редкими седеющими волосами, он подошёл ко мне и протянул руку. Серые живые глаза на худощавом лице смотрели на меня с радушием. Он слышал мои мелодии, и они ему понравились. Анатолий Митрофанович попросил оставить ему кассету и тетрадь с темами.

Через некоторое время он пришёл ко мне домой, возбужденный и сияющий:

– Вы даже сами не знаете, какие у вас мелодии...

Он сел за инструмент, и комната наполнилась красивой, нежной и грустной музыкой...

– Это всё ваши мелодии. Я их только привел в порядок, гармонизовал...

Не скрою, его оценка много для меня значила.

– А какой божественный романс получился из вашей темы! Я попросил знакомую поэтессу Елену Монахову написать к нему слова... Вы слышите, как он теперь звучит?! – И Анатолий Митрофанович запел, аккомпанируя себе на пианино:

  Какая бы в любви не крылась боль –

 Благослови свою любовь!

Ответа не проси, не жди награды,

Но в сердце не гаси её лампады...

Он пел тихим голосом, и я понимал, как много значит профессионализм настоящего музыканта.

С мастерством Гололобова-аранжировщика мне приходилось сталкиваться много раз, и всегда я оставался благодарен ему за бережное отношение к авторскому замыслу, за красочную расцветку мелодий.

Одной из лучших обработок моих пьес, сделанных А. М. Гололобовым, была «Еврейская рапсодия», где использована народная мелодия, которую любила петь моя мама.

Как-то Анатолий Митрофанович пригласил меня в нотный отдел городской библиотеки имени Горького, где решил устроить мою встречу с читателями. Он ввёл меня в комнату, там стоял инструмент, а за столами и в проходах сидели слушатели. Я пристроился рядом с пианино, и оказался на виду у всех. На меня смотрели с любопытством, мое имя не говорило ни о чем. «Интересно, что ты можешь нам показать?» – читал я в обращённых на меня взглядах. Я чувствовал себя голым королем, выставленным напоказ, не знал, куда деть руки, как спрятаться от этих глаз. Успокоился, когда раздались первые аккорды и полилась музыка концертной фантазии на темы вальсов.

Я напрасно волновался: слушатели оказались вполне доброжелательными. Они тепло аплодировали скрипачу Сергею Нестерову и Анатолию Митрофановичу, исполнившим «Еврейскую рапсодию», заслуженному артисту России Леониду Фарапонову, спевшему романс «Благослови свою любовь» на слова Елены Монаховой. Мне приходилось подниматься, кланяться. Меня благодарили, желали успехов. Так прошёл мой первый концерт.

Однажды в Малом зале филармонии А. М. Гололобов познакомил  меня с Еленой Сергеевной Комаровой. Заслуженная артистка России, участница авторских концертов Микаэла Таривердиева, Альфреда Шнитке, Эдисона Денисова, она стояла, слегка утомленная после репетиции, на небольшой сцене Малого зала в белых брюках и свитере. Выслушав рекомендации Гололобова, без особого интереса взглянув на меня, спросила:

– А вы для меццо-сопрано ничего не писали? Нет ли у вас романсов, песен?

Я ответил, что мелодий у меня множество, но, к сожалению, это пока ещё песни без слов... «Звезда» посмотрела на меня, как мне показалось, высокомерно, и сказала с сожалением:

– Что ж, подождём...

 

Меня увлекла идея создания оркестра современной музыки, где бы использовались достижения XX века. Казалось, что сочетание «классического состава» оркестра с возможностями электронной аппаратуры позволит исполнять масштабные полотна мастеров сравнительно малым составом и без потерь в качестве звучания.

Эта идея возникла у меня давно, и я пытался воплотить её в жизнь, организовав несколько концертов ансамбля, который состоял из скрипки, виолончели, кларнета и синтезатора. В этом начинании всячески поддерживал меня Анатолий Шинкоренко, с которым я не прекращал сотрудничать. Он и руководил этим «надежды маленьким оркестром».

Мы выступали в Публичной библиотеке, в Доме актёров. Исполнялись мои миниатюры, сюита «Диалог с любимой», романсы и песни, еврейские танцевальные мелодии.

Я рассказал об этой идее Геннадию Юрьевичу Толстенко, и он меня поддержал и познакомил с Юрием Борисовичем Машиным, который и стал дирижёром нашего оркестра «Орбита».

Оркестр успешно выступал в различных залах Ростова. Здесь прозвучали произведения Кончели и Свиридова, Фалека и Кусякова, Толстенко и Машина. И, конечно же, и мои произведения звучали в исполнении нашего оркестра. Симфониию «Холокост» впервые исполнил именно оркестр «Орбита», где вместе с классическими инструментами был задействован и синтезатор. Это оказалось просто здорово! Моя мечта воплотилась в жизнь!

 

Мне хотелось написать несколько песен о Ростове. Я искал поэта. Анатолий Митрофанович познакомил меня с худощавым узколицым мужчиной с большими чёрными глазами и тихим голосом.

– Михаил Годов, – представился он.

Я предложил ему две мелодии и просил написать на них слова о Ростове. Через несколько дней он принёс целую тетрадь стихов, но текстов на мои мелодии там не оказалось. Я просмотрел стихи. Они мне показались несовершенными. Правда, в них проглядывала искренность чувств и любовь к нашему городу. Я рискнул сделать несколько песен на эти тексты. А ещё через пару недель Михаил принёс тексты и на мои мелодии. Получился целый песенный цикл о донском крае и Ростове. Я показал его А. М. Гололобову. Тот, как всегда, был восторжен и оптимистичен:

– Это чудесно! Это просто здорово! Я покажу это Леониду Васильевичу Фарапонову и Славику Марченко.

– А это кто такой?

– Выпускник консерватории, солист филармонии, приятный тенор и просто хороший парень!

Вокальный цикл о Доне имел успех у слушателей.

К этому времени изменилось отношение ко мне и у Елены Сергеевны Комаровой. Взяв как-то кассету с моей инструментальной музыкой, она стала слушать её, и неожиданно эта музыка пришлась ей по душе.

– Аркадий Константинович, – звонила она мне домой, – какие замечательные мелодии! Я влюблена в них! Я уже подобрала несколько для своего репертуара. Получается целый цикл о любви!

Она пригласила меня и Анатолия Митрофановича к себе в гости, чтобы обговорить все тонкости совместной работы.

Елена Сергеевна оказалась радушной хозяйкой, поставила перед нами тарелку с блинами, варенье к чаю... была улыбчивой и непринужденной. Мы говорили о её репертуаре, о музыке исполняемых ею романсов, о возможной студийной записи.

Примерно в это же время в радиопрограммах «Дон-ТР» прозвучали мои песни, и Татьяна Владимировна Зимина предложила мне подборку стихов Николая Гумилева и Анны Ахматовой, сказав, что было бы хорошо написать цикл романсов к 110-й годовщине со дня рождения поэта.

Лариса Ивановна Кольвах, лектор-музыковед Ростовской филармонии, подготовила текст литературно-музыкальной композиции о любви двух замечательных поэтов.

Первый показ нашей работы состоялся в краеведческом музее. Романсы от лица Гумилева исполнял заслуженный артист России Леонид Фарапонов, от лица Ахматовой – Надежда Алексеевна Карапетян.

Сочный выразительный баритон и замечательный тембр меццо - сопрано, увлечённый рассказ музыковеда о трагической судьбе Н. Гумилева, прекрасное исполнительское искусство музыкантов – всё способствовало успеху концерта. После этого выступления нашу литературно-музыкальную композицию заказывали школы, приглашая на выступления солистов филармонии старшеклассников, о ней говорили по ростовскому радио...

А на других концертных площадках звучали мои пьесы, песни, романсы, вальсы... В Малом зале филармонии Елена Сергеевна Комарова выступила с циклом романсов под общим названием «Благослови свою любовь!». Гитарист Андрей Бердников исполнял мои пьесы для гитары. Студент консерватории Алексей Кифели на выпускном экзамене исполнил вместе с товарищем мою джазовую сюиту для двух фортепиано, а Александр Вах на государственном экзамене в Большом зале филармонии дирижировал оркестром народных инструментов, исполнившим мою эпическую сюиту для голоса и оркестра русских народных инструментов  «Любимый мой Дон»...

Я чувствовал прилив сил, рождались новые замыслы, которые требовали своего воплощения. Каждую свободную минуту я проводил за инструментом. А судьба дарила мне новые встречи с замечательными людьми, большими мастерами своего дела.

Меня познакомили с прекрасным музыкантом, художественным руководителем ансамбля «КАМЕРАТА», заслуженным артистом России, профессором Ростовской консерватории Валерием Владимировичем Хлебниковым. Просмотрев партитуру камерной сюиты, он сказал:

– Музыка хорошая. Мы будем её исполнять.

Через некоторое время сюита прозвучала в концерте и была тепло принята слушателями. Позже её с успехом исполняли на гастролях в Германии и в ЮАР.

Мы подружились с этим коллективом, и я для них написал «Ханукальную сюиту», «Пастеральную сюиту» и много других произведений, которые они неоднократно исполняли. 

Когда Валерий Владимирович посмотрел партитуру Первой симфонии, он ободряюще сказал:

– Музыка мне нравится. Она реалистична, написана в традициях русской классики. Я думаю, что симфония прозвучит хорошо.

... День 28 сентября 1996 года, на который было назначено исполнение Первой симфонии, выдался ненастным. Ураганной силы ветер валил деревья, срывал трамвайные и троллейбусные провода. Концерт перенесли на следующий день. Валерий Владимирович меня успокаивал:

– Не переживайте. Всё будет хорошо. Самое важное, чтобы слушателям музыка понравилась. А музыка хорошая.

На следующий день концерт состоялся. Пришли друзья, знакомые и люди, которых я видел впервые.

Валерий Владимирович стал за пульт. Напряженно замер оркестр. Ведущая концерта четко произнесла:

– Симфония посвящается светлой памяти Доры Давидовны Бурман...

И зал наполнился звуками скорби и печали.

 

Ещё в самом начале музыкального твор­чества я хотел написать какое-то произведение в память о наших отцах. Их судьбы удивитель­но похожи. В 1941 году, отправив свои семьи в тыл, они остались защищать Одессу. Потом участвовали в обороне Севастополя. В 1942 году погибли. Я много раз в своих мыслях возвращался к их судьбам, казалось, слышал тот самый последний бой, грохот разбивающихся о скалы волн и стоны раненых...

Я делал наброски, подбирал темы... И здесь повторилась история Первой симфонии.

Я написал вариант сюиты  и показал её Анатолию Митрофановичу Гололобову. Он, пожалуй, впервые, как-то небрежно отмахнулся:

– Темы неплохие, но что за натурализм у вас во второй части: взрывы, пулеметные очереди... Этого не стоит делать... – И он изменил тему разговора. Сюита ему не понравилась.

Но темы, там прозвучавшие, идея, вложенная в эту музыку, были мне дороги, и я рискнул её показать Анатолию Ивановичу Кусякову, композитору, профессору Ростовской консерватории, с которым меня познакомил его ученик Геннадий Юрьевич Толстенко.

Анатолий Иванович внимательно прослушал сюиту и сказал примерно то же самое, что в своё время мне говорили и о симфонии:

– Много красивых тем... даже слишком много... Неоправданные повторы... Но идея мне нравится, да и темы есть очень выразительные... Оставьте мне эту кассету.

Через некоторое время Анатолий Иванович показал мне мою же сюиту... Но как теперь она звучала! И мерный шум убегающей волны, и последний бой, и реквием – всё было сохранено. Но стало лаконичнее, выразительнее.

Как многому мне нужно ещё учиться!

В дальнейшем мне посчастливилось сотрудничать с А. И. Кусяковым, когда задумал написать концерт для скрипки с оркестром. Я ещё раз мог убедиться в его высоком профессионализме и доброжелательности.

 

…Летом 1997 года мы отдыхали в санатории «Крым» на берегу Чёрного моря. Мы гуляли по прекрасным аллеям, вдыхая запахи хвои, и винный аромат воздуха кружил голову. Мы шли по тенистым дорожкам санаторного парка и увидели Зураба Соткилаву. Поравнявшись, поздоровались и пожали друг другу руки. Мы познакомились на концерте в честь Президента Украины Л. Кучмы, который отдыхал в своей резиденции рядом с санаторием. Я выразил восхищение искусством Зураба Лаврентьевича и сожаление тем, что жизнь многих из нас развела по разным государствам. Соткилава развел руками, мол, что поделаешь: не мы решили, за нас решили. Он рассказал, что давно с женой и дочерьми переехал из Тбилиси в Москву, и теперь, когда приезжает к себе домой, сердце его обливается кровью...

Солист Большого театра, Народный артист СССР, обладатель главного приза «Золотой Орфей», профессор Московской консерватории, он в молодости играл в футбол в команде Тбилисского «Динамо» и бывал в Ростове.

– У вас замечательный город, – сказал он мне. Когда же узнал, что я пишу музыку, попросил прислать ему ноты романсов.

Приехав домой, я тут же выполнил просьбу маэстро, особенно не надеясь на ответ. Мало ли его  окружает авторов, известных и не очень, но одинаково мечтающих, чтобы Соткилава исполнил хоть что-нибудь из их произведений! Его слова – дань вежливости воспитан­ного человека. Так я считал, а сам ждал письма, спешил на каждый телефонный звонок. И однажды в моей квартире раздался протяжный «зуммер». Я снял трубку и услышал голос Зураба Лаврентьевича. Он сказал, что по­лучил ноты, некоторые романсы ему очень нравятся, и он обязательно, как только представится случай, исполнит их.

Надо ли говорить о радости, которую я испытал в тот вечер.

11.   Однажды ко мне пришёл поэт Эдуард Григорьевич Барсуков, с которым меня познакомил Валентин Иванович Богун. Мы сидели у меня в кабинете и разговаривали о творчестве, слушали музыку. Я рассказал Эдуарду Григорьевичу, что когда-то пробовал себя в литературном творчестве, даже написал пару  литературных сценариев… Показал ему несколько записных книжек, тетрадок, в которых пытался вспомнить и осмыслить своё детство, свою жизнь.

        Эдуард Григорьевич внимательно просмотрел мои (записи) заметки и сказал, что их можно было бы литературно обработать…

        Через некоторое время принёс мне напечатанные на пишущей машинке листы. Я читал, и радовался, как здорово это сделал мастер. Какие красочные описания природы, передающие настроение. Какие метафоры, эпитеты, сравнения!

        Я издал их отдельной книжечкой и был благодарен Эдуарду Григорьевичу за науку, за помощь, за то, что он учил меня работать над словом…

        Со временем я стал всё больше и больше времени отдавать литературному творчеству. Писал я сравнительно быстро, ведь первые опусы мои были о медиках. Как никак, а медицине я отдал 45 лет! Предмет знал хорошо. Но работать над текстом не умел. Произведения у меня получались инфантильными, и я, считая себя графоманом, старался утешить себя тем, что графоман – это человек, получающий удовольствие от того, что делает! Вспомнились иронические стихи:

            Когда я  грибом стану старым,

           А этого не так уж долго ждать,

           Забросив злободневную печать,

           Засяду я за мемуары.

           В повествованье бесконечно длинном

           Прабабушек своих подробно опишу,

           Их гардероб, пропахший нафталином,

           До основанья весь разворошу.

           Я буду выпускать за томом том,

           Меня везде печатать будут дружно,

           Пока не убедятся в том,

           Что это никому не нужно…

      Постепенно у меня ширились знакомства с литераторами и журналистами. Я познакомился и подружился с Н. М. Егоровым, Д. М. Долинским, Н. В. Мирзабековой, Н. М. Скрёбовым, Э. А. Сокольским,

О. А. Лукьянченко, И. Н. Калабуховой,   Н. А. Сухановой…

      А в 2002 году я познакомился с В. С. Сидоровым, писателем, поэтом, прекрасным редактором. К тому времени я уже вместе с Ноной Владимировной Мирзабековой издавал культурологический журнал «Ковчег Кавказа». Возникла идея выпускать литературно-художественный альманах «Ковчег», где публиковать произведения наших донских поэтов и писателей. Договорились, что главным редактором этого альманаха будет В. С. Сидоров. Он редактировал мою повестушку «Две правды», и я видел, как мастерски он это делал.

         Первый номер вызвал положительный резонанс в литературных кругах. У меня была возможность, и я оплатил труд редакторов. Но, учитывая, что издавал этот альманах я на свои деньги, после прикидки, я понял, что оплачивать редактуру мне будет непросто… Однажды я об этом сказал Владимиру Сергеевичу. Он ответил жёстко: тогда ищите себе другого редактора.

        Я думал, что так здорово начавшееся предприятие уже обречено, но кто-то из друзей сказал: а почему бы тебе не взяться за это дело самому? Все поможем чем сможем.

        Так я стал редактировать альманах «Ковчег». Из номера в номер он креп и завоёвывал авторитет. Нам присылали свои произведения бывшие ростовчане из Москвы и Германии, США и Израиля, авторы из других республик Северного Кавказа. Мы открывали новые имена, и это было самой большой нашей радостью.

        Со временем возникла возможность перевести альманах в ранг журнала с периодичностью выпуска два раза в год.

 Каждый выпуск был для нас событием. Журнал стала закупать Публичная библиотека. Любители литературы высоко оценили новое издание, и это было приятно.

        Я продолжал писать свои литературные опусы, чувствуя, что с каждым своим новым произведением становлюсь более умелым. Учился не только у своих коллег, но совершенно иначе стал читать книги, перечитывал классиков и замечал то, на что раньше не обращал внимания. За короткое время у меня вышли несколько романов, повестей, рассказов. Я не стеснялся спрашивать совета, учитывать мнение мастеров своего дела, вовсе не думая о том, что это меня каким-то образом принижает.

        В этой связи вспомнился разговор, который однажды произошёл у меня  с Геннадием Юрьевичем Толстенко и Юрием Борисовичем Машиным.

        Как-то я высказал сомнение, могу ли считать себя полноценным автором симфонических произведений, ведь я писал только мелодии, мелодическую линию, выстраивал концепцию произведения.

        Они с удивлением взглянули на меня, и Геннадий Юрьевич ответил вопросом на вопрос:

        – А если бы не было ваших мелодий, ваших идей, вашего видения, была бы эта симфония?

        А Юрий Борисович добавил:

        – Пишите больше мелодий! Это у вас хорошо получается!..

        

         Звуки шофара собирают верующих на новогоднее богослужение. Разбросанные над бесплодным, каменистым, поросшим кактусом клочком пустыни, движутся они, как отары овец. Бредут, раскачиваясь из стороны в сторону, тяжёлые волы. Бедуины с полотняными накидками на головах, защищающими от солнца, в широкополых халатах идут среди стад. Это кочевники-скотоводы.

Так когда-то из Халдейского города Ур вышло богатое семейство скотовода Фарры. В молодости Фарра и его отец были кочевниками. Осёдлая жизнь у них началась сравнительно недавно. Однако сыновья его предпочитали богатому дому отца походные шатры и звёздное небо над головой.

Все жители богатого города Ура поклонялись Богу Луны. В долгие ночи, глядя в звёздное небо, Авраам, сын Фарры, впервые усомнился в вере отцов. Он почувствовал, что всё видимое и невидимое подчинено какой-то разумной силе, незримому Богу. После смятения и отчаяния приходила надежда, наступало духовное прозрение.

Семья Фарры бросала обжитые места, потому что не хотела подчиняться власти вавилонских завоевателей, грабящих некогда мирный и богатый край. Умер старший сын Арап, надежда и привязанность старого Фарры, и теперь он с младшим сыном – Авраамом, его женой Сарой и внуком Лотом, сыном Арапа, двинулся в путь в поисках своего счастья.

Перейдя через Евфрат, беженцы стали первыми людьми, которых Библия называет «евреями», что означает «перешедшие реку» или «люди с другого берега».

После смерти Фарры главой рода стал Авраам. И вот однажды в дороге с ним случилось чудо: он услышал голос Бога, о котором думал всё последнее время. «И сказал Господь Аврааму: пойди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего, и иди в землю, которую Я укажу тебе...» (Бытие. 12:1).

И заключил Авраам союз с Богом. Он обещал следовать всем Его заповедям, за это было обещано, что народ Авраама будет «Богом избранным народом», а землями его будут земли Ханаанские.

И двинулось семейство Авраамово по Сирийско-Аравийской полупустыне в земли Ханаанские, в страну с обширными пастбищами, горами и реками, плодородную и красивую, которую им даровал Бог.

Прошло четыре тысячи лет. Исчезли с лица земли древнейшие языческие народы: вавилоняне, финикийцы, хетты, филистимляне, а племя Авраамово, разбросанное по всему миру, сохранило себя как народ и в своих молитвах благодарит Бога за это.

 

Я пишу симфоническую сюиту, вслушиваюсь в мелодии дальнего берега. О чём плачут скрипки? О чём поют мужские голоса синагогального хора?

Засуха и голод обрушились на земли Ханаанские. Проживающие здесь племена хлынули в плодородную дельту Нила в поисках пропитания. Семья патриарха Иакова из рода Авраамова, изнуренная голодом, нашла прибежище в Египте. Египтяне встретили их радушно, и поселившиеся здесь евреи жили мирно и спокойно 400 лет. Но с приходом к власти фараона Аменофида начались притеснения всех «пришельцев», в том числе и евреев. Их превратили в рабов... «И стенали сыны Израилевы, и услышал Бог их стенания, и пришёл им на помощь...»

И Моисей возглавил исход евреев из рабства Египетского. Нелёгок был путь к Земле Обетованной. Сорок лет они кружили по пустыне, испытывая тяготы и лишения. Моисей по­нимал, что поколение, воспитанное в рабстве, не сможет начать новую жизнь, достойную свободного народа. У подножья горы Синай он провозгласил законы, данные Богом. Эти законы имели общечеловеческую значимость. Недаром через полторы тысячи лет их повторил Иисус Христос.

Много раз перечитывая Библию, я не могу скрыть своего восхищения стилем и слогом вдохновенного мастера слова, неистового пророка.

«Ты как наводнением уносишь их, они – как сон, как трава, которая утром вырастает, днём цветёт и зеленеет, вечером подсекается и засыхает...». Это ли не настоящая поэзия?!

А одинокий кларнет всё ведёт свою партию. Нить мелодии тянется с далекого берега Средиземного моря, с его юго-западного побережья, с земель Палестинских...

Узкая полоска земли, которую в XII веке до н.э. заселили евреи, меньше всего походила на Землю Обетованную. Через эту землю, лежащую на пересечении торговых и военных дорог, проходили полчища свирепых завоевате­лей. За эту землю с коричневыми почвами равнин, серо-бурых пустынь и гор, которую попеременно называли Ханааном, Палестиной, Израилем, Иудеей, евреи гибли в сражениях, теряли свободу, изгонялись из страны, но каждый раз упрямо возвращались на прежние места.

Первое древнееврейское государство образовалось в конце XI века до н. э. В ходе войны с филистимлянами израильские племена избрали царём Саула из племени Вениамина. Израильский монарх одержал несколько побед, но в одном из сражений он и его три сына погибли. Трон достался зятю Саула Давиду, который изгнал филистимлян, объединил под своей властью все племена Палестины и расширил своё царство от Евфрата до залива Акабы. Он отвоевал Иерусалим, расположенный на горе Сион и сделал его столицей своего государства. Сюда была переведена и главная святыня народа – «Скиния завета».

Соломон, наследовавший трон Давида, ещё дальше отодвинул границы своего государства на юг, до Красного моря, заключил союз с Египтом, женившись на дочери египетского фараона. Иудейский правитель построил торговый флот, суда которого ходили по Средиземному морю в заморские страны. Добившись дипломатическим путем мира на границах своего государства, он направил усилия на внутреннее развитие страны. При нём был воздвигнут Храм, развивались ремесла и торговля, строились новые города.

После смерти Соломона государство вскоре разделилось на Иудею – Южное царство и Израиль – Северное царство.

В начале IX века до н. э. Северное царство завоевал ассирийский царь. Население переселил в Северную Месопотамию и заставил платить дань. В конце VII века до н. э. вавилоняне восстали против ассирийского господства и разгромили своих поработителей. Теперь они стали властителями Ассирийской империи и всех покореных ею народов.

Но вскоре восстали иудеи. Вавилонский царь Навуходоносор направил армию усмирять восставших. К его изумлению, иудеи обошлись с  воинами весьма непочтительно, и тогда следующий поход он возглавил лично. Понадобилось более четырех лет, чтобы сломить сопротивление непокорного народа. Захватив в 597 году до н. э. Иерусалим, он взял в плен 18 тысяч евреев, в основном знатного сословия, лишив страну тех, кто мог бы поднять народ на восстание, и назначил последнего представителя дома Давидова правителем Иудеи.

Но едва Навуходоносор вывел свои войска из Иудеи, поставленный им на царствование правитель заключил союз с Египтом, надеясь завоевать независимость. Увы! Вернулся взбешенный Навуходоносор, усмирил Египет, захватил Иерусалим, ослепил изменника, убил его сыновей, разрушил Храм и увёл в вавилонский плен всех, кроме нищих, больных и увечных. А нищие, больные и увечные убили назначенного Навуходоносором наместника и снова подняли восстание. Они восстали из ненависти, из духа непокорности, без надежды на победу.

После трех войн и трех поражений Иудейское царство перестало существовать.

Вавилонское изгнание заставило евреев пересмотреть многое в своей религии. Вместо Храма, который служил местом жертвоприношений, они создали синагогу для совместного богослужения, молитву для прямого обращения к Богу.

Многие евреи полюбили новую страну, приспособились к ней, потянулись к вавилонской культуре. Торговые пути Вавилонской империи открыли им самые дальние страны. В библиотеках Вавилона они обнаружили богатейшую сокровищницу рукописей, собранных в течение веков, пристрастились к чтению, к наукам, приобрели светские манеры, утонченность и изящество.

В 539 году до н. э. Вавилонию завоевал персидский царь Кир Великий. Он разрешил евреям вернуться в свою страну. Из 150 тысяч евреев, проживавших в Вавилонии, только четвёртая часть воспользовалась разрешением вернуться в Иерусалим. На родине они встретили горстку евреев, которым удалось выжить среди руин и пепелищ. Вавилонские евреи привезли с собой книги и любовь к ним, понятие синагоги, которая стала существовать наряду с восстановленным Храмом. После разрушения Храма римлянами, вавилоняне на целое тысячелетие оставались единственными хранителями еврейского наследия.

 

В тишине ночи слышится звук цимбал, растерянность контрабасов, плач скрипок, смятение флейт и кларнетов. Все эти звуки сливаются в звон щитов и кольчуг. Я встаю с постели. Сон как рукой сняло. Иду к своему «Роланду» и, несмотря на поздний час, включаю компьютер.

 

Александр Македонский разгромил персидскую армию, захватил все порты восточного побережья Средиземного моря и установил своё господство. Ещё через год греко-македонские войска захватили Египет, проникли в Месопотамию и заняли столицы персидских царей.

Палестина приветствовала Македонского, как освободителя от персидской зависимости, и за это ей было даровано политическое и религиозное самоуправление.

Эллинизация евреев началась неприметно. Сначала она затронула язык, манеры, привычки, обычаи, затем стала влиять на мораль, этику и религию. Евреи переняли греческие имена, сменили традиционные одеяния на туники. Греческие слова стали мелькать в религиозных книгах. Синагоги стали напоминать греческие храмы. Спортивные соревнования приобрели огромную популярность. Погоня за наслаждениями стала правилом жизни. Еврейские интеллектуалы, черпавшие мудрость из философии, узнали из учения эпикурейцев, что боги не вмешиваются в дела людей, что на свете не существует морали, одно лишь наслаждение.

Ортодоксальные евреи только поеживались от таких откровений, считая философов самым опасным злом. Против эллинизации страны решительно восстала политическая партия «хасидеев».

Когда распалась империя Александра Македонского, один из его потомков Антиох III, потерпев поражение от римских легионеров, состоящих на службе у Египтян, решил выместить свое негодование на Палестине. С бессмысленной жестокостью он перебил десять тысяч мирных жителей, установил в Храме языческие статуи и поставил новых священнослужителей, запретил обряд обрезания и празднование субботы. Вспыхнуло восстание евреев. Его возглавили Маккавеи. В самом деле, восставшие, словно молотом наносили удары армии Антиоха. Так началась первая в истории мира религиозная война. В этой войне евреи стояли не на жизнь, а на смерть. Греки были поражены. Такое они видели впервые. В их головах не укладывалось, что люди дерутся не за земли, не за золото, а за какую-то абстрактную божественную идею. Высокомерное отношение к евреям как к «варварам» сменилось у них почтительным страхом.

Легендарные рассказы о Маккавеях разнеслись по всему греческому миру. Когда Антиох, чтобы проучить зарвавшийся народ, направил в Палестину небольшой ударный отряд, евреи уничтожили его. Тогда взбешенный правитель возглавил большую, первоклассную армию и повел её на Иерусалим. Евреи отбросили и эту армию. В освобожденном Иерусалиме Храм был очищен от языческих идолов и заново посвящен Богу Яхве.

С трепетом входили в Храм счастливые победители. Рядом с амвоном они увидели сосуд с маслом, которого было едва ли достаточно, чтобы священный огонь горел в течение одного дня. Но огонь чудесным образом горел восемь дней, и эти дни стали радостным праздником Ханука  –  в память о чуде, о героизме Маккавеев…

Недолго ликовали израильтяне. Римские легионеры Помпея вторглись в Иерусалим, присоединили истерзанную в междоусобных войнах Иудею к своей империи. Римский сенат назначил царем еврейского государства Ирода Великого. Еврейский народ его терпеть не мог. Ирод был самым жестоким палачом своего века. Он казнил 45 членов Синедриона, стремясь заставить независимый судебный орган служить своей воле. Он постоянно угрожал пытками Первосвященнику, казнил соперников, свою любимую жену, нескольких сыновей и, как рассказывается в Евангелии от Матфея, повторил «подвиг» египетского фараона, приказав зарезать всех младенцев мужского пола в Бет-Лемехе, опасаясь пророчества, согласно которому в этом городе родится соперник на царский трон.

Но, как ни парадоксально, в царствование Ирода Иерусалим обретает великолепие: поднимаются новые кварталы, расширяется Храм.

После смерти тирана еврейское государство было разделено на несколько областей, которыми стали править его дети. Иерусалим достался младшему сыну – Ироду Антипе. Именно в его правление произошло величайшее событие – распятие Иисуса Христа. Он проповедовал в Палестине своё учение, творил чудеса, исцелял больных. На пасхальной неделе Христос вместе с двумя разбойниками был осужден римским наместником Понтием Пилатом на смертную казнь, распят на кресте, похоронен, но «по прошествии субботы» воскрес. Так записано в Евангелии.

Безрассудная жестокость римлян, привыкших все проблемы решать кровопролитием, поднимала угнетенные народы на сопротивление. Первое из многочисленных восстаний против римского владычества, вспыхнувшее в Галилее, вылилось в Иудейскую войну. Это было в 66 году новой эры.

Римляне бросали против восставшего еврейского народа всё новые и новые силы. Кровавые побоища следовали одно за другим. Только к третьему году войны римлянам с неимоверным трудом и большими потерями удалось захватить Иудею, но не сумели они сломить сопротивление Иерусалима. В осажденном городе люди тысячами умирали от голода и болезней, но не сдавались. Так прошёл четвертый год иудейской войны. Когда же защитники города уже не могли сопротивляться, римляне пустили в ход тараны и, наведя переносные мосты, пошли на штурм города. Они истребляли на своём пути всё живое, круша и сжигая всё, что могло гореть. Сожгли Храм, швыряли в огонь младенцев, насиловали женщин, убивали священнослужителей... Уцелевших увозили в Рим, бросали на съедение львам на аренах цирков, сталкивали с Тарпейской горы на потеху толпе, превращали в рабов.

Однако через 60 лет иудеи снова подняли восстание против Рима. Император Андриан снова разрушил город и запретил евреям жить в этой стране. Начался многовековый период рассеивания евреев по разным странам.

Иерусалим переходил из рук в руки. Был он в руках Византийского императора Константина: при нём в центре города установлена Гробница с гробом Господним. Затем персы завоевали многострадальный город, и в течение четырех столетий он носил исламское имя «Эль-Кудс» – «Священный». История мусульман утверждает, что пророк Муххамед вознёсся на небо с вершины Храмовой горы, где воздвигнута мечеть Эль-Акса...

С 1099 года начались крестовые походы, имеющие целью «освободить гроб Господень». Потом на земле иерусалимской появились воины Саладина. Потом христиане. И вновь турки-мамлюки...

Всё это не прошло бесследно. К середине ХIХ века великий город находился в упадке, его население не превышало одиннадцати тысяч человек. В 1860 году возникают первые еврейские кварталы за пределами Старого города, и в 1915 году еврейское население города достигает ста тысяч человек.

В 1948 году решением ООН возникло новое еврейское государство – Израиль. Но мир на этой земле не наступил.

 

Мне часто видится библейский странник, шагающий по пустынной дороге в просторной одежде, перетянутой в поясе верёвкой, со всклокоченными волосами и бородой пророка. Ветер заставляет сгибаться под холодными порывами, а странник идёт, преодолевая ненастье, босые заскорузлые ступни утопают в песке.

Давно осталась позади гора Сион, где захоронены пророки. Пройден путь по горам Галилеи, промелькнули города, переполненные толпами пилигримов, собравшихся со всех концов света на праздник Песах. Степи, полупустыни – всё вытоптано копытами коней азиатских кочевников и других варваров, спешащих на разграбление некогда цветущей страны. Глаза бредущего по пыльной дороге человека выедаёт дым костров средневековых инквизиций, где корчатся в муках уличенные в ереси и в запрещённом изучении наук христиане. Его слезящиеся глаза видят узкие улочки гетто с воротами, запирающимися на тяжелые засовы и замки. Он бредёт, сжимая в руках посох, через города Европы, охваченные религиозным мятежом протестантов, сквозь улюлюканье и бесчинство толп.

Он помнит, что было с его народом много веков назад и совсем недавно. Помнит, как бесноватый Адольф Гитлер, стоя перед одурманенной им орущей толпой, призывал окончательно решить еврейскую проблему. Недочеловеки грозили не только еврейскому народу, они грозили всему миру. Но им пришлось самим задыхаться в песках Сахары, тонуть в водах Атлантики, замерзать на просторах России, быть заживо погребенными под развалинами своих городов, держать ответ перед Судом народов, выслушивать суровый приговор военного трибунала в Нюрнберге.

Идёт странник, и не гаснут ещё зловещие костры, всё летят и летят в огонь книги величайших мыслителей всех веков и народов. То там, то здесь слышны призывы фанатиков решить - жить или не жить моему народу с дальнего берега.

 

... Вот и звучит финальная часть моей симфонической сюиты. Я ищу оркестровые средства, чтобы поведать слушателю о семнадцати веках блуждания, рабства, массового изгнания и уничтожения моего народа. Как птица Феникс, сгорая, он возрождался из пепла, а, возродившись, поднимался на невиданную высоту интеллектуальных достижений.

 

Мне довелось бывать во многих странах. Но нигде так глубоко и легко не дышалось, не билось так радостно сердце, как у себя дома, в степном приволье, где несёт свои зеркальные воды  величавый и спокойный Дон.

Подхваченная сухими ветрами, мчится перекати-поле моей памяти, горький запах полыни будоражит душу. Братские могилы и степные курганы полны печали о тяжких утратах. Я вспоминаю отца, сложившего голову в Крыму, родных и близких, последней весточкой о которых был листок похоронки.

 

... Дирижёр взмахивает палочкой, и возникают бескрайные просторы донских степей с синевой небес, по которым плывут ковчеги белых кучевых облаков. Серебряные пушистые пряди ковыля колышутся под дуновением слабого ветерка. Всё цветёт, переливается, выбрасывая, то красные, то лиловые, то жёлтые флаги.

Время тревог сменяется надеждой...

Плывут по струнам смычки. Чуткие пальцы перебирают аккорды серебряной арфы.  Вступают в строй духовые и ударные... Притихший зал слушает симфонию «Тихий Дон». Это мой близкий берег, моя исповедь, моя боль.

Время не проходит безвозвратно. Оно оставляет след в событиях, в памяти народной. Казачью тему сменяют мелодии другого берега, которые тоже живут во мне. Два народа, две судьбы...

Флейты и трубы славят праздник света – Хануку. Восемь дней подряд, как только стемнеет, на улице, в домах и храмах загораются свечи, вспыхивает ханукальный светильник – минора в честь храбрых Маккавеев, освободителей Иерусалима. Звучат весёлые танцы Ханукальной сюиты. Сближаются русская и еврейская темы в симфонии «Мелодии двух берегов»...

И вот музыка смолкает, и раздаются аплодисменты. Меня зовут на сцену, вручают цветы. А я смотрю в зал, и, неожиданно для себя, среди присутствующих на концерте вижу отца, маму, тетю Аню, дядю Лёву... Я вижу, как улыбаются мне Марат и Люба. Все родные, судьбой разбросанные по разным странам…  Вижу ободряющую улыбку Александра Каллистратовича Панкова и Геннадия Юрьевича Толстенко, Юрия Борисовича Машина и Николая Матвеевича Егорова,  Олега Алексеевича Лукьянченко и Ноны Владимировны Мирзабековой, Инны Николаевны Калабуховой, Валентина Ивановича Богуна... Спасибо! Спасибо вам за всё!