К пяти часам жара спала, и Николай Матвеевич, надев на голову лёгкую полотняную кепку, вышел во двор. Сидеть в квартире не было сил: душно и тошно. Словом не с кем переброситься. Жена вчера на неделю уехала к сыну в Москву, а по телику смотреть этот мордобой и насилие надоело. Его и в жизни хватает.

           У металлического столика, когда-то сваренного домоуправлением, уже сидели такие же пенсионеры, как и он. Они разложили квадратный кусок фанеры, высыпали на неё чёрные костяшки домино и, помешивая их, ожидали партнеров. Играли здесь «на интерес», так, время убить…

          – Привет, Матвеич, – поздоровался с ним Володя, мужчина лет пятидесяти пяти, самый молодой в компании доминошников.

          – Привет, коль не шутишь, – откликнулся Николай Матвеевич, садясь на свободное место за столом. – Так что, ещё недокомплект?

          – Петрович обещал выйти к пяти. Чегось задерживается.

         – Придёт. Куда нам торопиться?! Ты видел, что творится в нашем лифте? – спросил Николай Матвеевич у Володи, проживающего на седьмом этаже. – Вот сволочи! Совсем совесть потеряли. Из лифта общественный туалет повадились делать. Увидел бы…

          Он замолк, подумав, что сейчас и увидел бы, мало что бы сделал. Сил нет. Восемьдесят – это возраст. Не для силовых упражнений. Да и как поймать пакостника?

         – И самое важное, ведь не словить мерзавца. Хоть бы и был у нас кодовый замок. Толку мало. Код этот не трудно узнать…

        – Можно было бы и простой замок врезать, так   жильцы – каждый только о себе думает…

        – Хозяина нет… – согласно протянул Володя, и взглянул на Михалыча, молчаливого кряжистого старика с седой головой. Он жил в соседнем подъезде. У них дверь запиралась, и таких безобразий не было.

         К столу подошёл Петрович, почти лысый мужчина в спортивном костюме. Он деловито осмотрел собравшихся, и сказал Володе:

        – Ты, давай, пересядь сюды. Мы с Матвеичем всегда в паре играем.

        – Нет проблем. Тоже мне, команда! Мы вас и так сделаем!

        Он пересел  напротив и стал энергично мешать костяшки.

       – Сделаешь, сделаешь, – добродушно согласился Петрович. – У тебя ещё делкалка не отсохла…

      – Чего это у меня она должна отсохнуть? Это у вас, старперов, как у зрелых арбузов, пузо растёт и хвостик сохнет. А у меня…

      – Ты глянь, как завёлся! Видно в десятку!

       – Мудрость не всегда приходит с возрастом. Бывает, что возраст приходит один. Тоже сказанул! Мы поглядим…

        Играли во дворе, как правило, не в морского, а в обыкновенного, всем понятного простого «козла». В старой тетрадке отмечали очки, суммируя результаты каждой партии. Проигравшие уступали место очередным желающим. Их возле стола собиралось не мало. К вечеру, когда спадала жара, все «выползали» из своих нор «подышать свежим воздухом». Впрочем, какой это свежий воздух?! Мусорные жбаны переполнены. Остатки пищевых продуктов привлекали к себе мух, голубей и кошек. Они копошились в залежах мусора, и в воздухе слышен был устойчивый гнилостный кисловатый запах.  Вокруг жбанов кучи пакетов, пластиковых бутылок, картона, бумаги, разносимой ветром. Возле каждого уже повозился «хозяин», выбирая пустые банки из-под пива, ещё, что попадётся. Территория у таких «хозяев» строго разделена, и не дай Бог кому-нибудь рыться в чужом жбане! Дело до драки доходило. Однажды какая-то женщина сделала замечание такому, мол, что же ты из бака мусор высыпаешь? Тот, никого не стесняясь, послал её трехэтажным матом и ушёл со двора, даже не взглянув в её сторону.

        Ну, что ж! Все так настойчиво боролись за свои права, что практически их получили. Теперь каждый жилец этого дома был хозяином своей квартиры, но по-прежнему ожидал, что придёт добрый дядя и наведёт порядок на лестничной клетке, во дворе. Впрочем, так должно бы и быть. Ведь они аккуратно платили за квартиру, капремонт, уборку мусора. Но чувствовать себя хозяевами люди ещё не научились. Они приходили в домоуправление, униженно выстаивали длинные очереди и, получив заверение в том, что, как только освободятся рабочие, обязательно повесят замок, чтобы никто не лазил на крышу и не воровал телевизионные антенны, починят входную дверь и закроют подвал, а то, неровен час, туда и взрывчатку сгрузить могут… Люди уходили, успокоенные. Блажен, кто верует!..  

        – Поехали, – сказал Петрович, ставя дубль один и раскладывая  в   определенном  порядке   свои костяшки.

        – Жизнь, конечно, не удалась. Многого не успел. Мечтал летчиком стать, а всю жизнь проработал шофёром на автобусе… А в остальном, прекрасная маркиза, – всё хорошо, всё хорошо!

         – А я сегодня ходил  платить за квартиру. – Вступил в разговор Николай Матвеевич. – Бандюги форменные. И за какие такие услуги мы платим?

         – Точно. Говорят, на капремонт. А где он, капремонт? У нас газовая труба насквозь проржавела. Не приведи Бог, взорвется. Мало не покажется.

         – Ну, снова вы за своё. Тоскуете по старому времени. Так я вас успокою. Оно уже никогда не вернётся. Хватит. Тебе, Матвеич, было совсем не плохо в старое время. А я, как тогда лапу сосал, так и сегодня... Только нынче никто мне не говорит, что это конфетка, и есть надежда, что завтра  буду не лапу сосать, а сиську…

        – Кто тебе-то мешал  и тогда сиську сосать?! И чего ты мне рассказываешь?! Лапу сосал… Ты, как тогда, так и теперь не очень-то любил работать. Филонил, то в пожарниках… Отёк ото сна. То в сторожах… Раньше я на свою пенсию мог безбедно  жить, а сегодня…

        – Э-хе-хе… Жизнь уходит так быстро, как будто ей с нами не интересно, – согласился Матвеич.

        – Давай, ходи… Распетушился. Никак не успокоишься… Нервы береги, они не восстанавливаются…

         Николай Матвеевич отдуплился и продолжал. – А сегодня моей пенсии едва  хватает, чтобы ноги не протянуть…

         – Тоже скажешь! Ноги не протянуть! Ты же военную получаешь.

         – Говори как хочешь: ноги протянуть, в ящик сыграть, загнуться, окочуриться… Выбирай на вкус! Это раньше я на свою пенсию мог прожить… А сегодня…

         – Так, ведь скоро повысят!..

         – Хренотень! «Повысят»! Инфляция долбанная всё это повышение сожрёт. Жизнь становится дороже, так что не повышают, а стараются удержать на том же уровне. Да не удаётся им… Как не крутись, а жопа сзади…

         – Это ты точно подметил!

         Володя с сожалением посмотрел на соседа.

         – Снова вы свою песню затянули… Неужели нет других  тем?!  Раньше, раньше… А что раньше? В магазинах не хрена не было. Варёная колбаса, и та по великому блату.

         Михалыч сильно стукнул по столу, прекращая спор:

          – Ну что ж… В таком случае – рыба! Считайте, господа-товарищи!

         Володя подытожил:

          –  Вот так. А то «раньше всё было хорошо!»…

          – Да кто говорит, что было всё хорошо?! Но чтоб такое!.. Я – слесарь шестого разряда, а зарплату мне платят, смешно сказать!

          – Мало знать себе цену, нужно ещё пользоваться спросом.

          – Тоже сказанул! Какой спрос, когда заводы стоят! Да и зачем им столько мастеров? У нас на заводе половину сократили. Вот и идут люди в сторожа или в бандиты. Жрать же хочется! Сейчас, что ни чиновник, то – бандит, ворюга или насильник. Ты посмотри, кто на джипах и «Мерседесах» разъезжает? Урки, рекитёры, бритоголовые в спортивных костюмах. Попробуй, скажи ему что-нибудь. Он быстро тебя сделает…

         К столу подошёл Иван Иванович, аккуратный такой старичок, бывший врач не то скорой помощи, не то поликлиники. Он, как правило, никогда не играл, но любил наблюдать за игрой во дворе.

        Рядом со столом, за которым играли пенсионеры, лежал толстый ствол дерева. Когда-то оно упало. Ветки обрубили, а ствол так и не увезли. Вот на том стволе и сидели остальные, поджидавшие своей очереди.

         Иван Иванович постоял, послушал перебранку играющих, и присел на ствол того дерева, где тоже уже шла оживлённая беседа.

 – О чём ты говоришь, – возмутился седой мужчина, обращаясь к длинному лысому соседу. – Мне ещё батя рассказывал, как его загребли в  тридцать седьмом и осудили «за недоносительство». Его сослуживцы усомнились в том, что Блюхер и Якир и в самом деле были врагами народа. Отец не донёс на них и отсидел год. Вышел совершенно другим человеком: запуганным и подозрительным. Тюрьма отучила его улыбаться. Потом боялся всего. Никому не доверял. Повесил в комнате портрет вождя, и усатый горец улыбался каждому входящему, прищурив правый глаз.

  – Да-а-а, – кивнул сосед. – Эпидемия страха…

  – А я, как думаю о том, что довелось пережить моим, так мне весь этот бардак не таким уж мерзким кажется.

  – Я и говорю: эпидемия страха. Помню, меня, совсем мальца, напрасно обвинили в том, будто я взял десятку. Мать меня так лупасила, что я, дурак, чтобы хотя бы на время прекратить эти муки, говорил, что отдал её соседскому мальчишке.

  – И что? – нетерпеливо спросил седой мужчина.

  – Что, что?! Пошли к нему, а он не при делах. И снова стала мать меня бить… Вот я и говорю: тогда в тридцать седьмом так же выколачивали признания и свидетельские показания…

  – Не-е… Мой батя никого не тянул за собой. Но с тюряги пришёл совсем другим человеком. Всё больше молчал и о чём-то думал… Думаю, он уже тогда всё понял…

  – Это вряд ли! Тогда из тюрьмы выходили редко. Но, если и выходили, то думали, что Сталин ничего не знает, что делают его опричники…

  А за столом страсти накалялись.

         – А ты меньше телик смотри! Там такие страшилки показывают! Какой канал не посмотришь, всюду стрельба, убийства, секс или реклама прокладок с крылышками. Невольно, сравнения напрашиваются, будто раньше всего этого не было. Но ведь было! Было! – горячился Петрович.

         – Не говори: забодали они со своими шампунями и средствами от перхоти, – согласился Николай Матвеевич.

         – И, ведь, денег больших эта реклама стоит, – добавил Михалыч. – Не думаю, что окупается…

           – Окупается. Там деньги считают… Ты, Михалыч, лучше скажи, чего это тебя так долго видно не было? Уезжал куда?

          – Да нет. Упал. Думал, уже не очухаюсь. Голова закружилась…

          – Да… С твоей массой… А ты бы не бегал. Падает тот, кто бежит. Кто ползает, – не падает!

          – Тоже, бегуна нашёл! Едва ноги переставляю. Чуть быстрее пойду, судорога, будь она неладна! Доктор говорил, от курева.

          – А ты как думал? Все наши болячки от жизни! Надо было не жить, и болячек бы не было!

          – Конечно! Раньше ты не ждал милости от природы, брал от жизни всё, что можно и чего нельзя. Вот теперь и не жди от неё пощады!                            

          – А я что? Я и не жалуюсь…

          Вокруг  играющих стояли болельщики. Одни молча наблюдали за игрой, другие бурно выражали свои эмоции. Третьи обсуждали последние новости, предстоящие выборы, делились наболевшим. 

         –  Забодали уже эти выборы. Голосуем, голосуем, а толку чуть… Последнее время я за всё, что против, и против всего, что  за.

         – А я и вовсе не хожу. Что толку-то?!

         – Ну да! А потом жалуешься, что то не так, и это не так. У одних главные полушария защищены черепом, у других – штанами. Что есть демократия? Власть народа! И власть эту ты должен своим голосом высказать. А ты хрипишь. Разве тебя услышат?!

         – Да брось ты мне политграмоту свою читать. Тоже сказал: «Власть народа!». Где ты видел эту демократию? Или она в какой-нибудь стране есть? В твоей хвалёной Америке, или во Франции, что ли? Дожил до седых волос, и всё ещё веришь этой трескотне!

           Мужчина сплюнул себе под ноги и закурил. Сосед его, инфантильный старикашка в очках примирительно произнёс:

          – В сущности, вы правы. Название и образ правления не имеют никакой важности, если правосудие оказывается всем  гражданам, если они уравнены в правах.

         – Вот-вот, Сергей Леонидович! Разъясните ему: нам до демократии, как до луны. Суды наши ручные, зависимые. Ты погляди, в Германии канцлера вызвали в суд давать показания. В Америке – Президента. А у нас?! Кто богатый – тот и прав. А богатство легче получить тому, кто ближе к кормушке! И засудят невинного, если он им мешает. Вот тебе и вся демократия! И куда мы идем?

         – Известно… Все жирные – жулики! Откуда у них деньги?! Ясное дело – наворовали!

         – Это ты брось! У меня сосед – нормальный мужик. Он – врач. Сын его ещё в восьмидесятые кроссовки шил. А когда соседу зарплаты стали задерживать, и было совсем уж хреново, сын и предложил ему стать реализатором…

         – И что? Доктор твой те кроссовка на базаре продавал?

         – А что? И продавал! Чего не сделаешь, когда жрать хочется?! Правда, на своей «копейке» уезжал подальше из города, чтобы, не дай Бог, никто из знакомых не увидел.

         – Ты о Полякове говоришь, – спросил до сих пор молчавший старик.

         – О нём. А что, не правда?

         – Да, нет! Правда. Мы с ним – приятели. Он всё меня пытал: «Как, мол, я, кандидат наук, доцент, буду выглядеть на базаре?» Сомневался… Я ему говорил, мол, тебя же никто там не знает! У тебя на лбу не написано, что ты – доцент!

         – Вот, сволочи! До чего довели страну!

  – Да, брось ты скулить! Коммунисты и довели… А что такого – торговал на базаре?! И мне довелось сорочками торговать. И ничего! Попривык. Через месяц так наловчился, что чувствовал себя как рыба в воде и неплохо зарабатывал. Базар живёт по своим законам. Там свои рэкетиры и своя милиция, которая мало чем отличалась от рэкетиров. Но порядок соблюдает.

   – И как же ты ими торговал? Ты же – мастером на вертолетном, кажись, работал?

– Ну и что? Голод – не тётка. Кричал во всё горло: «Тенниски, недорогие тенниски, не мнутся, не пачкаются, легко гладятся, отлично стираются!.. Вы только пощупайте – примерьте, снимать не захочется! Подходите, взгляните, и вы не уйдете с пустыми руками! Прекрасный подарок любимому!»

– Точно, как базарная торговка! Не даром  мастером был!

 

         На дворе давно стемнело. На столбе тускло освещал стол фонарь. Кто-то ушёл. Кто-то только вышел. Жара постепенно спала. А  сидящие на бревне продолжали рассуждать о мировых проблемах. Где им о них размышлять, как не среди сверстников, бывших?

        – Будущее человечества – планетарное государство с единым языком и культурой, впитавшей в себя всё лучшее, что было в языках и культурах разных народов, – авторитетно проговорил Сергей Леонидович. Ему нравилось, когда во дворе к нему прислушивались, уважали его образованность и учёность.

        Мужчина со сморщенным лицом внимательно посмотрел на тщедушного Сергея Леонидовича, и заметил:

       – Ты, Леонидыч, неисправимый оптимист.  Какого чёрта! Тебе мало было ожидания светлого будущего, так теперь будем ждать планетарного завтра! Успокойся, не доживешь!

          – Не доживу, – легко согласился тот. – Но зато, какие перспективы! Аж дух захватывает…

          – К тому же, мало что изменится, – заметил  Николай Матвеевич, внимательно прислушивающийся к разгорающемуся спору. Он был большим любителем таких разговоров. – Человека так просто не переделать. Государство создать можно. И единое правительство, пожалуй, тоже. А вот я, как был эгоистом, такими будут и мои дети. Это так просто не изменить!

         – Наверно, вы правы. Но, как же было бы здорово! Ни тебе границ, ни проблем с общением…  Перспективы, аж выпить захотелось! – произнёс Володя.

         – А когда тебе не хотелось? Ты – молодой. Смотай в ларёк, купи пива…

         – Нет, я пас… Молодой, а здоровья нет…

         – Мы же условились о болезнях здесь не говорить! Ещё слово, будешь платить штраф!

         – А я, что? Я молчу! И, кроме того, у нас самообслуживание, как в твоём планетарном государстве. Нет тебе прислуги! Каждый сам за собой ухаживает… А то соблазняешь… Тебе проще, ты сейчас холостой. Твоя уехала до конца недели. А моя мегера…

         – Кто из нас соблазнитель? – проговорил Николай Матвеевич. – Сам завёл такой разговор… И, кроме того, алкоголь расширяет сосуды.

          – Расширяет… Вот и пусть тебе расширяет. А я сегодня пропускаю. Без меня… 

          – Без тебя, так без тебя… Да и я, пожалуй, сегодня пропущу. Уж очень жарко… 

          – Правильно, – поддержал  Николая Матвеевича Сергей Леонидович. – Власть над самим собой начинается с постановки цели.

           – Тоже сказал, «постановки цели»! Это для чего? «Чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы»...

           – И это не такая уж глупость. Тот, кто себе сам ставит цель, тот и есть настоящий хозяин ситуации. Тот, кто достигает цель, поставленную кем-то, тот власти над собой не имеет. Вот и весь  секрет власти. Постановка цели. Кто ставит цель другим – тот и власть.

         – А на кой мне эта власть? Мне теперь не до власти. Кстати, кто сегодня надо мной имеет власть?

         – И то, правда. Живём растительной жизнью. Да и как ставить цель, когда точно знаешь, что не достигнешь её?! Нет резерва времени…

          – Вот, вот… И я о том же…

          – И всё же… Вспомни, говорили: перестройка, перестройка. Я думал: меня это уже не коснётся. Не та весовая категория. А ведь, коснулась! Да и не коснулась, а прямо-таки раздавила, словно танк гусеницами.

           – Предупреждали же: шоковая терапия. Зато быстро.

           – Ну, да. Всё ждем подъёма. А когда он наступит? Просвета не видно…

          – Не узнаю тебя, Петрович. Чего ты разнылся? Не хватает пенсии?  

          – А тебе хватает?

          – Мне сын немного подбрасывает…

          – А я ещё дочке должен помогать. А вчера, старый, выживший из ума дурак, соблазнился рекламой… Ведь знаю же, что ерунда на постном масле, так нет, пошёл и отдал деньги…

           – Во что ты вляпался?

           – Так задурили голову, что я поверил этим шарлатанам.

           – Да, не томи ты, Бога ради. За какие такие коврижки ты отдал свои кровные?

           – Тебе скажешь, смеяться будешь.

           Петрович замолчал. Потом, видимо, решив, что смеяться здесь над ним не будут, рассказал:          

         – Сколько себя помню, я всегда вел борьбу со своим весом: в юности, чтобы поправиться, а с возрастом – чтобы похудеть. В голодные годы никто о похудании не говорил. В школе обо мне можно было сказать, что я, скорее, худой, чем полный. И только годам к тридцати пяти стал замечать, что живот мой как-то незаметно из впалого превратился в выпуклый. Меня это не очень тревожило. И только когда все мои брюки вдруг стали малы, и оказалось, что срочно нужно покупать новые, я забил тревогу.

         Сначала я истязал себя физическими нагрузками. Например, в центр города, где я работал, ходил пешком. А это, считай, километров десять будет. Тратил на такую «прогулку» чуть больше часа. Кроме того, каждый день бегал на школьном стадионе по кругу, а потом делал физзарядку.

         – И что? Помогло?

         – Нет… Пух, как на дрожжах: сначала было восемьдесят, потом девяноста, а теперь за сотню.

         – Конституция… – заметил Николай Матвеевич.

         – Тут мне стало не до шуток. На свой этаж поднимаюсь – задыхаюсь. Решил: нужно к этой проблеме подходить по науке. Стал париться в сауне, прекратил есть хлеб, картофель, жиры. Ходил голодный и злой. Но и это не помогало. А тут реклама герболайфа! Вот и купил…

          – И что? Похудел?

          – Да не хрена он не помогает! Зря деньги такие отвалил. Чтобы похудеть, говорят, нужно его принимать, и при этом не есть ничего! Так я и без этого герболайфа могу похудеть! Реклама, будь она проклята!

           Петрович выругался и сплюнул.

           – Теперь плюнул на всё. Ем, что хочу, курю, и не думаю больше о своём весе. Раньше то я каждое утро  записывал свой вес, переживал… А теперь мне всё до фонаря!

        – Ну, и правильно! – одобрил Петровича Николай Матвеевич. – Большое значение имеет качество жизни. Это мне докторица сказала. Качество! А если себе во всём отказывать, какое же это качество?

– Вот и я о том же! Пусть я протяну на год меньше, но отказывать себе в удовольствии – последнее дело! Какое к чёрту качество жизни, когда я всё время думал о еде и видел во сне салат «оливье»?! Его запах и вкус я ощущал во рту, стоило мне только закрыть глаза. Я чуть не захлебывался слюной! Что бы ни делал, чем бы ни был занят, – всё время думал о еде!

– Есть множество систем, – заключил всезнающий Сергей Леонидович, – как похудеть. Но все они «от лукавого». Нужно просто меньше есть и больше двигаться! В движении – жизнь!

– Чего ты расстраиваешься? – успокаивал Петровича Николай Матвеевич. – Это – конституция у тебя такая! Против конституции не попрёшь! Да и не безопасно! Тут даже конституционный суд не поможет!

        

         А за столом сменилась очередная пара игроков, и выбывшие из игры продолжали свой спор:

         – Ну и чёрт с тобой. Я, как погляжу, у тебя чары развеялись, суеверия остались. Материалист хренов…

         – А чего же ты ругаешься? Может, ты бы меня и одобрил…

         – Влез по колено в дерьмо…

         – Влез… – согласился лысый. – Ты только представь: расторопные прохиндеи в первые годы перестройки наворовали столько, что теперь к ним на поклон ходят даже те, кто имеет власть.

         – Власть денег всегда была значительнее… Да и не боятся они ничего. Закон защищает каждого, кто может нанять хорошего адвоката. Им защита обеспечена.

        – Я о них мало беспокоюсь. Да и кукловоды известны. Но обидно: дурят же народ, сволочи.

        – Я что-то не пойму. Ты на кого в обиде? На власть? На ментов? На кого?         

         – На возраст свой я в обиде. На свою немощность. Душа болит, спина болит, а сердце успокоиться не может… Идиотизм какой-то. А на власть чего обижаться? Они на то и власть, чтобы красть! Да и менты – первые бандюганы! Люди смотрят на них с надеждой, что помогут, а они…

        – Так мы были воспитаны. Верили…

        – Как-то сын собрался с друзьями встречать Новый год «на природе», – включился в беседу седой старик, который только что вынужден был выйти из-за стола. – Распределили, что кому следует покупать и договорились встретиться у Ворошиловского моста. Но одного их дружка всё нет и нет. Оказалось, его задержала милиция. И как он не просил ментов, те, ни в какую, не отпускали. Довели парня до нужной кондиции, а потом сказали:  «Ладно, плати штраф и убирайся!»

         – Заплатил?

         – А куда ему было деваться? Сидеть в новогоднюю ночь в КПЗ?

         – Вот, суки! – выругался Володя.

        – А у меня был случай: Только я выехал на Буденовский, как останавливает милиционер. Спрашиваю: «Что случилось, командир, разве я что-то нарушил?» Взял документы и говорит: «Дай денег!»

       – Да брось ты заливать! Так и сказал?!

       – Так и сказал.  «За что?» – спрашиваю. «Ездишь без ремней безопасности!» «Так, говорю, у нас все так ездят!» «А ты, говорит, на других не кивай!» «Сколько», – спрашиваю. «Сколько не жалко!» Я ему: «А мне сколько ни есть – жалко! Я деньги не печатаю!» Так он, знаешь, что мне ответил? Говорит: «У каждого своя работа! Твоя работа такая, а у меня такая!»

         – Вот, падлюка! – сплюнул Володя. – И  что?

         – А ничего. Отдал ему деньги и потребовал квитанцию. Так он меня ещё и жмотом обозвал… Вот я и говорю: менты  – те же самые бандиты!

         – Понятное дело…

         – Осознавать себя дураком никому не нравится. Но я начинаю привыкать к этому состоянию. Молодые сегодня на порядок изворотливее, рисковее, легче приспосабливаются к меняющимся правилам игры. Они, как рыба в воде, во всём этом беспределе… Их не заманишь красивыми словами. Они знают им цену…

          – Грустно всё это, – резюмировал Сергей Леонидович. – Но, такова се ля ви! У каждого своя правда!

          – Точно, – своя! Правда воротилы, и правда безработного… Правда сытого, и правда голодного…

          – Хорошо. Но, Истина же одна! ОДНА!

          – Брось ты кукарекать! Какой может быть выбор между сладкими иллюзиями и горькой правдой сегодняшнего дня?

            – Да брось ты свою заупокойную мессу! Какого чёрта! Мы ещё живём! Честная конкуренция…

          – Ай, бросьте, мадам!  Где ты видел честную конкуренцию? В честной борьбе побеждает жулик.

          – И здесь ты прав. Даже противно! В последнее время ты часто прав…

           – Это точно, – согласился  лысый мужчина с лицом, похожим на мочёное яблоко. – Хотя, кажись, олигарха одного прищучили. Я по ящику слышал.

          – Прищучили одного. А сколько ещё осталось?

          – Вот и хорошо. Пусть знают, что есть и на них управа…

 

           Разговор то угасал, то вспыхивал, перескакивая с одной темы на другую. Ругались беззлобно, подсмеивались над собой, вспоминая былые свои подвиги, что как-то этот самый Сергей Леонидович, в прошлом – доцент строительного института определил, как «бойцы вспоминали минувшие дни»…

          – Да… – почесывая затылок, задумчиво проговорил Володя. – Я об этом даже и не думал…

          – Невежество не есть аргумент… Но у тебя всё впереди. Молод ещё, – успокоил его Николай Матвеевич.

           – Ладно тебе! «Невежество»! Сам давно стал таким образованным?

           – Вот человек! Я же сказал, что у тебя всё впереди! Это ли не похвала?! Вот у меня уже впереди ничего не видно. Старость, как остров, окруженный смертью. Чего мне ждать? А у тебя ещё есть время поумнеть. И чего здесь обидного?!

           К Сергею Леонидовичу подошла внучка, русоволосая девушка лет семнадцати.

          – Дедушка, мама сказала, чтобы ты не задерживался.

          – А ты куда собралась?

          – Погуляю…

          – Только поздно не приходи. Тебе же к экзаменам нужно готовиться!

          – Чего ты меня лечишь? Я уже взрослая!

          – Взрослая, взрослая…

          – Ну, я пошла…

          Она отошла к группе молодых людей, поджидавших её в сторонке, а Володя, улыбнувшись, успокоил:

         – Леонидыч, знания половым путём не передаются? Может, отстали мы, и это не так?

         – А ты, как был ахломоном, таким, видно, и помрёшь! Нет ничего святого! Всё норовишь выразить грязными матерными словами…

          К играющим подошёл невысокого роста мужчина лет семидесяти пяти и вежливо поздоровался. Он приехал погостить к дочери из Тольятти и мало кого знал.

          – Человек, кусающий руку, которая его кормит, обычно лижет сапог, который его пинает, – философски заметил Михалыч, продолжая спор с соседом. – Настоящая победа лишь та, когда противник признаёт себя побеждённым.

          – Тогда, считай, мы никого в той Чечне не победили!

          – Можно и так сказать… Разве не так?

          – И чего это нас потянуло мускулами играть?! Я бы этого Ельцина и Грачёва…

          Он не закончил мысль, увидев стоящего Владимира Григорьевича, с которым познакомился вчера, когда платил десятку на уборку парадной.

         – Садитесь. В Тольятти у вас в домино во дворе не играют?

         – Отчего ж? Играют. Но у нас всё больше в нарды и шахматы…

        – Ну, это слишком умные игры для нас…

        – Умные?! – удивился Владимир Григорьевич. – Почему умные?

        – Чего вы от него хотите, – словно извиняясь за Володю, улыбнулся Николай Матвеевич. – Он же боксер! Его с четырнадцати лет по голове бьют.

        – Да нет… У нас и в домино турниры устраивают… – словно оправдывался Владимир Григорьевич. Потом критически оглядевшись, продолжал. – Вот только грязно у вас…

        – Грязно. Мусор вывозят не регулярно. Ветер по двору бумагу разносит… Да что мусор?! Вон, труба газовая насквозь проржавела. Покрасить некому. Домоуправление только руками разводит…

        – А чего его ждать?! У дочки на балконе я видел две банки масленой краски. Давайте, завтра и покрасим!

        – Да вы что?!

        – А что? Мне даже интересно. А то, закисаю здесь от безделья. Только бы лестницу достать.

        – У меня стремянка есть, – откликнулся Володя. – Я принесу.

 

        На следующее утро Владимир Григорьевич вышел во двор в рабочей одежде с кистью и с банкой краски.

        – Вам помочь, или не мешать? – пробовал острить Володя. Потом взглянул на семидесятипятилетнего старика, словно застеснялся. – Давайте мне. – Он установил лестницу и открыл краску. – Я вроде бы моложе…

       – Моложе… – согласился Владимир Григорьевич.

       Из парадной вышли женщины и стали наблюдать за тем, как Володя ловко орудовал кистью. Его жена, полная женщина в лёгком халатике, выражая свое неудовольствие излишней, как ей казалось, активностью мужа, ворчала:

        – В историю трудно войти, но легко вляпаться. Ты хоть бы переоделся! Ещё моляром ты не был…

       Николай Матвеевич придерживал лестницу, вместе с Владимиром Григорьевичем передвигал её и придирчиво наблюдал за работой.

        – Ты давай, не халтурь. Не дяде делаешь. С низу ещё промажь. Вон, видишь, плешь.

         – Вы краски не жалейте, я принесу ещё. У меня ещё банка есть…

         – Осторожней кистью махай! – продолжала жена Володи. – Размахался! Полбанки уже на майке. Ведь не отстираю!

        – Вот заладила… Я, ведь, идеальный муж!

        – Идеальный! Тоже сказал! Идеальный муж не пьёт, не курит, не ругается и не существует! Умник!

        – Тоже сказанула. Можно сказать, в кои годы в охотку делаю общественно полезное дело! Может, это была моя мечта – сделать что-нибудь полезное для нашего дома!

         Когда через час газовая труба была покрашена, все  с чувством выполненного долга любовались результатами своего труда. Потом Володя принёс молоток и прикрепил пружину к входной двери. Заколотил фанерой окно на лестничной клетке второго этажа. Стекло давно разбили, и дождь заливал почтовые ящики.

         Николай Матвеевич вместе с Владимиром Григорьевичем собрали картонные коробки и оттянули их к жбану с мусором. Если приедет мусоровоз, он заберёт их.

         У всех было хорошее настроение.

         – Большое дело сделали, – сказал Николай Матвеевич. – Может теперь по рюмочке?

         – Да нет… – отказался новичок. – Завтра рано вставать. В семь утра  нужно быть на вокзале. Уезжаю домой. Погостил. Хватит.

         – Уже уезжаете? Сколько же вы гостили у дочери?

         – Две недели. Пора и честь знать. Да и дома работы много…

         – Когда есть работа, это хорошо, – задумчиво произнес Николай Матвеевич. – Значит, ты кому-то ещё нужен…

         – Ну, что вы?! У меня там младшая дочка. Вожусь с внучкой. Это моя почётная обязанность. Рассказываю ей сказки. Человечек! Нужно, чтобы запомнила меня! Важно оставить о себе добрую память. Понимаю, что до свадьбы её не доживу.

         – Сколько же ей?

         – Два годика…

         – Что с того, – стараясь сказать что-нибудь приятное симпатичному человеку, Николай Матвеевич успокоил. – Можно попытаться и до свадьбы её дожить!

        – Точно, – поддержал его Володя. – Если очень постараться…

        – Спасибо на добром слове… Я постараюсь…

        На следующее утро Владимир Григорьевич уехал.

        Солнце нещадно палило, и Николай Матвеевич целый день провалялся на диване. Только когда жара стала спадать, он надел свою голубую полотняную фуражку и вышел во двор. Возле двери подъезда лежала ветка сломленного ветром тополя, загораживая путь.

         – Вот идиотизм, – подумал он. – Дворничиха не могла её оттащить от дверей!

        Он переступил через ветку и пошёл к столу, где уже стали собираться доминошники.